Визит в Зазеркалье.

Леон Агулянский — врач-уролог, писатель, драматург, член CП России и Союза русскоязычных писателей Израиля, член Гильдии драматургов России и Гильдии драматургов США, лауреат литературной премии им. А. П. Чехова (2009)

Книга — лауреат Премии им. А.П.Чехова. Леон Агулянский знаком российским и израильским читателям как автор романа «Нерусская рулетка», вызвавшего широкий читательский резонанс и «Резервист», «скаченного» в Интернете более 1.300.000 раз. Немало людей после выхода романа в свет «Нерусской рулетки» поведали автору свои истории, реально происходившие в разное время. Наиболее достойные из них и собраны в книге «Визит в Зазеркалье».

Это отнюдь не продолжение «Нерусской рулетки». Но книга написана в похожем стиле. Действие развивается стремительно. Здесь вновь сплетены медицина, любовь, жизнь и смерть. Возможно, это первое произведение на русском языке, освещающее события второй Ливанской войны.

Острые сюжеты и стиль их изложения превратили материал в книгу для запойного чтения. Оторваться от нее невозможно. Потому читать рекомендуется в выходные, чтобы не проспать на работу.

Автор : Леон Агулянский 
Издательство : Бейт Нелли, Израиль 
Год : 2008 
ISBN : 978-965-7386-11-83 
Страниц : 480 
Формат : 135Х205

Доступна в электронном виде на:

https://www.smashwords.com/books/view/371377

Публикую здесь повесть «Вспышка» из этого сборника

Леон Агулянский

Вспышка

Повесть

События, описанные в повести вымышлены автором. Возможные совпадения случайны

«И говорил Б-г, обращаясь к Моше так: пошли от себя людей, чтобы высмотрели они страну Кнаан, которую Я даю сынам Израиля. По одному человеку от отчего колена пошлите, каждый из них вождем. И послал их Моше из пустыни Паран по слову Б-га… высмотреть страну Кнаан и сказал им: «Вот, идите на юг и взойдите на горы, и осмотрите страну, какова она, и народ, живущий в ней, силен он или слаб, малочислен он или многочислен; и какова страна, в которой он живет, хороша она или плоха, и каковы города, в которых он живет, открытые они или укрепленные; и какова земля эта, тучна она или тоща, есть ли на ней деревья или нет»…

И поднялись они, и высмотрели страну от пустыни Цин до Рехова, что по дороге в Хамат. И пошли на юг, и дошли до Хеврона…

И возвратились они с осмотра через сорок дней. И пошли, и пришли к Моше… И рассказали ему и сказали: «Пришли мы в страну, в которую Ты посылал нас, и вот – течет она молоком и медом, и вот плоды ее! Но силен народ, живущий в этой стране, и города укрепленные»…

Но успокоил Калев народ перед Моше и сказал: «Непременно взойдем и овладеем ею, ибо в наших силах это!». Люди же, которые ходили с ним, сказали: «Не можем мы идти на народ тот, ибо он сильнее нас… Страна, которую прошли мы, … это страна, губящая своих жителей, и весь народ, который мы видели в ней, — люди-великаны»…

И зарыдало все общество, и плакал народ в ту ночь. И роптали на Моше и Агарона все сыны Израиля, и сказало им все общество: «Лучше умерли бы мы в стране Египетской, или в пустыне этой умерли бы… Зачем Б-г ведет нас в страну эту, чтобы пали мы от меча? Чтобы жены наши и малые дети наши стали добычей? Не лучше ли нам возвратиться в Египет?».

И сказали они друг другу: «Назначим себе главу и возвратимся в Египет!»…

И сказал Б-г, обращаясь к Моше: «До каких пор будет гневить Меня этот народ и до каких пор не поверят они в Меня – при всех знамениях, которые Я совершил среди него?.. По числу дней, в течение которых высматривали вы страну, сорок дней, по году за каждый день, понесете вы наказание за вину вашу, сорок лет, чтобы поняли вы, что отвратили от Меня… Вот так сделаю Я со всем этим злым обществом, сговорившимся против Меня, — в пустыне этой закончат они свою жизнь и там умрут».

И пересказал Моше эти слова всем сынам Израиля, и очень опечалился народ. И встали они рано утром, и пошли к вершине горы, говоря: «Мы готовы взойти на место, о котором сказал Б-г, ибо мы согрешили».

И сказал Моше: «Зачем вы нарушаете веление Б-га? Ведь не удастся вам это. Не восходите, ибо Б-га нет среди вас, чтобы не поразили вас враги ваши…».

Но они дерзнули взойти на вершину горы…

И сошли амаликитяне и кнаанеи, жившие на той горе, и разбили их, и громили их до Хормы».

Тора. Шлах. Главы 13-14.

Историки утверждают, что эти трагические события происходили в день Девятого ава каких-то три тысячи лет назад.

Б-я кара народу Израилеву не ограничилась сорокалетним скитанием по пустыне. В этот день, Девятого ава в 586 году до новой эры войсками Навуходоносора – властителя Междуречья – нынешнего Ирана был разрушен Первый Иерусалимский Храм.

В тот же день, в 67 году новой эры, отстроенный заново Второй Храм был разрушен армией римского военачальника Тита Флавия, сына Веспасиана Флавия – римского императора. 

С тех пор Храм так и не был восстановлен. А народ продолжал отбывать наказание.

В этот же день в 135 году римляне жестоко подавили восстание Бар-Кохвы. А Иерусалим подвергли разграблению.

Именно в этот день раздались призывы папы Урбана Второго к началу крестовых походов.

Девятого ава 1290 года евреи были изгнаны из Англии, 1240 –  из Франции, 1492 – Испании.

Вторая ливанская война началась накануне 9 ава в 2006 году. А в сам день 9 ава утром истек срок сорока восьми часового прекращения огня между Израилем и Хизбаллой. Война вошла в самый тяжелый ее период.

Впервые в истории территория Израиля ежедневно обстреливалась сотнями ракет, с нарастающей интенсивностью. Впервые в истории израильской армии не только со стороны Соединенных Штатов и Европы, но даже со стороны некоторых арабских государств, был дан «зеленый свет» уничтожить Хизбаллу. 

Многострадальный Ливан в очередной раз оказался между жерновами, перемалывающими человеческие жизни, судьбы, деревни и города. Израильская авиация сравняла с землей целый шиитский квартал Дахья в Бейруте. Деревни Южного Ливана уже лежали в руинах.

Но коварный враг годами готовился и ждал своего часа. Хизбалла больше не банда террористов, которые днем работают в пекарне, а вечером хватаются за автомат. Это элитная дивизия профессиональных военных. Конечно, профессиональных. А кто же они, если кроме учений, стрельб и маневров эти люди годами ни чем другим не занимались? Военная подготовка боевиков Хизбаллы — это даже не полдела. От силы четверть. Главное — это идеология смертников, рожденных, чтобы отдать жизнь за дело Аллаха в борьбе с неверными.

Вот какой противник вкопался в землю на глубину до ста метров. Обосновался в сооружениях с бетонными стенами метровой толщины.

Можно весь Ливан сравнять с землей. Можно применить ядерное оружие, которое на десяток лет уничтожит все живое на поверхности земли, включая ящериц, клопов и тараканов. Но все это – напрасные усилия против боевиков, засевших в этих катакомбах. 

Израильтяне бомбили и обстреливали днем и ночью. Пехота брала штурмом деревушки и несла тяжелые потери, попадая в очередную ловушку. Пехотинцев поддержать бы танками. Но оказалось, что хваленые израильские танки поражаются ракетами российского производства и горят, как спичечные коробки.

Израиль истекает кровью и горит. Народ не хочет мира. Хочет, но не сейчас. Сейчас надо раздавить врага, покончить с ним раз и навсегда. Остальное – потом.

***

В медицинском центре Тель-Хашомер привыкли к почти постоянному  шуму винтов вертолетов, приземляющихся на посадочную площадку перед приемным покоем. Сюда доставляют самых тяжелых раненых с фронта. Легко раненые остаются в больницах севера страны в Нагарии, Цфате, Афуле. А больница Рамбам в Хайфе уже переполнена до отказа, хотя сама находится в зоне ракетного обстрела.

Виктор никак не мог найти удобное положение в кресле. Натруженная на ночном дежурстве спина, уже не болела, а изнывала от боли. Какой-то злой демон огромными челюстями хватал мышцы между лопатками и крестцом, пытаясь вырвать кусок пожирнее. А когда на время отпускал добычу, укушенное место продолжало болеть, ожидая следующего укуса.

Виктор не спал вторую ночь подряд. Сегодня утром его должен был сменить хирург из соседнего отделения. Но того призвали на передовую специальной повесткой номер восемь, подписанной лично главнокомандующим вооруженными силами страны. Таким документом можно призвать кого угодно в двадцать четыре часа. С первого дня войны таких повесток было подписано немало. 

Призывали врачей помоложе. Чаще анестезиологов. Но и на хирургов был немалый спрос.

В комнате отдыха операционного блока было накурено так, что несколько глубоких вдохов могли заменить выкуренную сигарету.

Пластиковые стаканы с остатками черного кофе и воткнутыми в них окурками попадались в каждом углу: у дивана на полу, между креслами и на письменном столе.

Шуки – стажер (врач работающий в медицинском центре первый год после окончания университета) хирургического отделения, наслаждался редкими минутами покоя перед очередной операцией. Ему предстояло ассистировать Виктору, старшему резиденту (врач, проходящий программу подготовки (резидентуру) с целью  получению звания врача-специалиста)  хирургического отделения. 

Снаружи, в очередной раз, послышался шум винтов приземляющегося вертолета.

— Еще работенка… — Виктор, поморщившись от боли в спине, положил ноги на кресло, что напротив.

— Для нас? – Шуки зажмурился и потянулся, как после сна.

— Для нас, для нас. В эпидемию гриппа терапевтам жарко. А война – это наша эпидемия. Только не вирусов, а железа в человеческих телах.

Шуки вновь потянулся. Потом вскочил с кресла и начал прохаживаться по комнате, разминая конечности.

— Волнуешься? – Виктор закурил сигарету.

— Нет. Что волноваться-то? Ты оперируешь. Я – ассистирую.

— Хватит мелькать перед глазами, на тебя глядя, у меня разовьется морская болезнь.

— Это, вроде как, тебя от меня тошнит?

— Типа того. – Виктор усмехнулся и отправил кольцо сигаретного дыма в потолок. – Глядя на молодого коллегу, он вспомнил, как в детстве ходил с отцом в зоопарк. Его всегда удивляло, что большим сильным хищникам не надоедает ходить вдоль решетки, подобно маятнику слева направо и обратно.

— Шук! Сядь! Еще настоимся на операции.

— Это точно. – Шуки с размаху плюхнулся в мягкое кресло рядом с Виктором.

— Побереги спину-то. – Виктор поморщился, понимая, что сам после такой жесткой посадки умер бы от боли.

— За этой операцией еще несколько менее срочных, – подбодрил стажер.

— Знаю. – Виктор махнул рукой. — Этого надо оперировать первым, прежде, чем успеет развиться перитонит. – Виктор указал большим пальцем в сторону операционной.

— Наши друзья анестезиологи уже час как не могут запихнуть инфузию в подключичную вену. Не понимаю! Не умеешь, или просто не идет сейчас, позови кого-то другого!

— Оставь. Не кипятись! Пусть делают свою работу. Мы скоро начнем свою… Что ты ерзаешь, как на углях?! Если бы не я, сейчас бы уже прыгал до потолка от нервов. Давай, бери себя в руки. Курилка в операционном блоке – самое подходящее место успокоиться и собрать «мозги в кучку».

— Вот как… Никогда не думал об этом.

— Не думал… А я, вот думаю каждый раз, когда здесь нахожусь. А сейчас эти вертолетные посадки мою думку обостряют да вперед подгоняют. Знаешь, что эту комнату отличает от любого другого помещения больницы?

— Не самая чистая, но самая прокуренная комната с топчаном, которому есть что вспомнить.

— Для вас, молодых, топчан – воспоминание.

— Молодость – состояние временное.

— Не всегда и не для всех.

Очередная гигантская стрекоза застучала винтами, высматривая, куда бы приземлить полное брюхо.

— Видал, что делается? – Виктор кивнул в сторону посадочной площадки. — А в отношении этой комнаты ты не пра-а-ав.

Шуки цинично улыбнулся и покачал головой.

— Не скалься… Лучше послушай.

Виктор поднялся с кресла и, придерживая изменницу-поясницу, начал прохаживаться по комнате.

— Смотри. — Он указал пальцем на стену. — За этой стеной, в эти мгновения, оперируют или готовят к операции около десяти пациентов… Как минимум, двадцать хирургов и десяток анестезиологов сейчас держат инструменты в руках и работают. Можешь себе представить густоту напряжения, тревогу, неуверенность и страх, стоящие в воздухе там, в операционной?

Но все это там. А здесь… Здесь…

— Тишина и покой. – Перебил Шуки.

— Тишина и покой… говоришь?.. В некотором роде…

— Только в некотором?

Виктор вновь присел рядом с коллегой.

— Видишь ли… Шук… Это место… Оно особое во всем медицинском центре. Здесь ты находишься считанные минуты до операции. Для многих твоих коллег, для приемного покоя и для терапии ты уже на операции. Потому здесь тебя никто не потревожит. В курилке ты как боксер в раздевалке перед выходом на ринг.

— В операционной мне еще морду не били. – Шуки широко улыбнулся и демонстративно подвигал нижнюю челюсть рукой вправо – влево.

— Ты еще молод. – Виктор махнул рукой и тоже улыбнулся. — Все впереди. Но не в морде тут дело. Не упрощай… Подумай, через несколько минут ты с инструментом в руках вмешаешься не только в тело больного, но в его жизнь, судьбу, планы на будущее. Возможно, повлияешь на судьбу членов его семьи.

— С этим трудно спорить, – кивнул Шуки.

— Посмотри теперь на хирурга, что с ним.

— Хирург? – Шуки поднял густые черные брови. —  Кстати, однажды спросили одного профессора в хирургии: «Чему ты так радуешься? Тебе сейчас пахать на операции долгие часы». А он ответил: «Радуюсь, что я — у  стола а не на столе».

— Да. Сейчас он уже на пенсии… Мне довелось с ним работать. Но дело в том, что у стола не менее опасно, чем на столе.

— Ну, приехали!

— Сейчас поймешь, надеюсь. – Виктор ткнул сигаретой в одноразовый стакан с остывшим кофе. — Тебе хорошо известно, сколько неожиданностей подстерегает хирурга под разрезом скальпеля. Неудача, неправильно принятое решение на операции могут разрушить его карьеру и жизнь. Эти сюрпризы поджидают, как мина на минном поле и каждую минуту ставят тебя перед необходимостью выбора, иногда, жестокого… И ты выбираешь. Выбираешь и идешь дальше – к очередному решению. Точно так, как канатоходец в цирке идет по канату. Видел когда-нибудь?

— Много раз… в детстве.

— То-то! Нет пути ни вправо, ни влево, ни назад, только вперед… и не сорваться!

— Красиво…

— Что, если сорвался?.. Убил больного – невинного человека. – Виктор пожал плечами. — Или причинил ему вред — осложнение, которое отравит всю оставшуюся его жизнь, да и твою тоже. За тысячу блестяще выполненных операций никто тебя не похвалит. Никто! Ты понимаешь?! Зато за одну неудачную – снесут башку! И тысяча не в счет!

— Ой, док, не время, некстати это сейчас! – Шуки вскочил с кресла, зажал виски и встряхнул руками, будто выбросил из головы только что услышанное. — Нам ведь еще работать… У меня руки уже трясутся от страха, осталось только в штаны наложить.

— Смеяться изволите!

— Санитар с баллоном кислорода в комнату два. – Женский голос вырвался из селектора и встряхнул прокуренную атмосферу комнаты.

— Хорошо, что я не санитар… А санитар – не я. – Съязвил Шуки.

— О чем я говорил-то? – Виктор остановился и зажал пальцами переносицу.

— О страшилках. Осложнение и смерть на столе.

— О! – Виктор поднял указательный палец… Кстати. – Он посмотрел на палец, потом на стажера. – Ты проверил раненого через задний проход?

— Нет.

— Вот! Будешь оперировать! – Виктор потряс перед носом коллеги средним пальцем.

— Зря ты так! Раненый отказался… Сказал, что я не в его вкусе.

— Так и сказал?

— Да! – Шуки состроил физиономию ребенка, который собирается заплакать.

— В театр бы тебе, в театр. – Виктор покачал головой.

— В театр?! Вазелин и пальцем больному в задницу… Вместо театра!

— Ладно! – Виктор махнул рукой. – На чем остановились-то?

— На смерти на столе или около этого…

— Яфэ  (яфэ – отлично иврит).

—  Ничего себе, яфэ!

— Слушай, не перебивай. В результате неудачи на операции  можно лишиться диплома или разрешения оперировать. Страховая кампания может прервать страховой полис. Или еще хуже – судебный процесс, который в финансовом отношении разрушит твою жизнь… Но все это чепуха по сравнению с тем, что с собой сделаешь ты сам, твоя совесть…

— Ну вот, доболтались! — Шуки театрально развел руками и уронил голову на грудь. — Начали с курилки. Кончили, черт знает, чем… Хождением по канату с петлей на шее вместо страховки!

— Оробел? – Виктор улыбнулся. – Но, мы еще не на арене. И еще не поставили ногу на канат…

— Признаться, я потрясен услышанным, — заявил Шуки совершенно серьезно.

— Тому, кто хочет остаться в хирургии, нельзя об этом забывать.

— То, что мы приносим домой каждый месяц, никак не соответствует затратам душевных и физических сил!

— Ну, давай, давай! У вас, израильтян, любой разговор начинается с денег, ими же и кончается.

— Попрошу не обобщать! – Шуки погрозил пальцем и покачал головой. – Кроме того, ты не меньше израильтянин, чем я. Потому ты здесь… Совершаешь с моими мозгами непристойные действия.

— Будешь так огрызаться, вместо операционной пойдешь в приемный покой  — вертолеты встречать.

— Молчу, молчу, молчу. – Шуки поднял руки, как сдающийся в плен.

— Вижу, вижу. Руки чешутся у тебя живот открыть, а, Шук?

— Чешутся. – Шуки выразительно кивнул. – Кстати, не зови меня «Шук». Это похоже на «жук».

— Не могу я. – Виктор улыбнулся. – «Шуки» звучит совсем как «суки». А это по-русски ругательство, да еще во множественном числе.

— Серьезно?

— Ага. – Виктор выразительно кивнул.

— Черт с тобой. Пусть будет «Шук».

— Яфэ.

— Скажи мне, вот что… — Шуки закинул ногу на ногу и, обняв колено, сцепил пальцы рук. – Скажи… Я вижу, как ты бегаешь, высунув язык. Приемный – операционная, операционная – рентген, а оттуда – в реанимацию…

— Наблюдательный ты. – Виктор прикурил очередную сигарету.

— Только на твоей физиономии я не вижу бурной радости или удовлетворения… Скажи, тебе нравится, то, что ты делаешь? И то, что работа делает с тобой?

— Нет. Тебе не в театр, на философский факультет прямая дорога. – Ответил Виктор очень грустно.

— Э, нет, брат, давай-ка отвечай, а не отшучивайся.

— Отвечу. – Виктор вздохнул. – Хотя ответить непросто… Очень непросто…Как тебе известно, я в хирургии более пятнадцати лет.

— Ого! – Шуки, кривляясь, скосил свои оливкового цвета глаза к переносице, чуть высунул язык и стал похож на дебила.

— Молодец. Очень похоже. Очень. Даже в роль входить не надо.

— Мерси! – Ответил Шуки.

— Говорят, в хирургии год за три идет. – Виктор затянулся сираретным дымом и поморщился.

— Слышал. Это ваши репатрианты говорят. Только не про хирургию, а про жизнь в Израиле.

— Я с этим согласен. Но сейчас речь о другом. Понимаешь, первые три – четыре года в хирургии ты упиваешься романтикой профессии. Смотришь пациента в приемном. Потом открываешь живот и подтверждаешь или опровергаешь диагноз. Останавливаешь кровотечение и спасаешь жизнь больному. Своими руками, понимаешь? Проколом скальпеля вскрываешь гнойник, выпускаешь гной, решаешь проблему в считанные минуты.

— Звучит красиво!

— Ты работаешь вовсе не за зарплату. Деньги рядом с тем, что ты делаешь, выглядят нелепо, ничтожно. Они – из другой действительности.

— Но, ведь, надо что-то жрать! – Шуки развел руками и покачал головой.

— Знаешь. – Виктор посмотрел в сторону. – Я работал в России в отделении, которым руководил один очень интересный человек, кстати, русский. Он утверждал, что хирург вообще не должен уходить домой из отделения.

— Как это? – Усмехнулся Шуки.

— А вот так. В отделении есть, что похавать, есть где и с кем поспать. А работа не кончается никогда. И даже если вроде все сделано, можно еще раз поменять повязки и промыть зонды и катетеры.

— Кру-у-уто. – Шуки покачал головой.

Этот заведующий так и делал. Почти не выходил из отделения. Кстати, и умер во время операции. Потерял сознание на фоне инсульта. Упал и получил смертельный удар головой о пол операционной.

— Кстати, а как ты себя чувствуешь. Давление не померить? – Спросил Шуки совершенно серьезно. – А то придется одному операцию заканчивать.

— Попросим, чтобы на полу операционной подушки раскидали.

— Да. – Стажер задумался.

— Доктор Гринбаум, в операционную номер три! – Огрызнулся селектор.

— Номер три. Это наш пациент. Не сумели сами. Позвали мастера. – Шуки поджал губы и покачал головой. Давно бы так! Ты все про других. А я о тебе спрашивал, – не унимался Шуки.

— Про меня? Слушай дальше про меня. Беда, что проходят годы. А с ними проходит восторг оттого, что ты делаешь. В один прекрасный день понимаешь: ты винтик в большом механизме. И если винтик выпадет или сломается, его тут же заменят новым, который будет не хуже, а может, лучше старого… Оглядываясь назад, что ты видишь?

— Что?

— Годы непосильного труда, разрушенное здоровье и нервы, фигу с маслом в банке и…

— Что еще?

— Детей, которые выросли без тебя. – Глаза Виктора и так были красны от усталости. А теперь покраснели еще больше от предательски навернувшейся слезы. – А пациенты и их родственники могут тебе вместо благодарности еще и плюнуть в глаза.

— Плюнуть?! – Шуки весь подался вперед. — В одной из больниц ортопеду жопу сломали!

— Копчик, копчик. Родственник пациента пихнул беднягу. Тот и приземлился на копчик. А оказавшийся рядом пациент заявил, что бить нас — врачей недостаточно. Надо убивать.

— Знаю. Историю эту я знаю. – Шуки махнул рукой куда-то в сторону. — Скажи, а ты не думал, все бросить к чертям собачьим и бежать.

— Бежать? Куда?

— Вон отсюда! Туда, где нормальная жизнь. Где люди приходят с работы и выходят гулять с собакой. А потом смотрят футбол и не засыпают, глядя в экран телевизора. – Шуки так распалился, что брызнул слюной. – Их не тошнит от усталости.

— Думал. Но, только раз.

В комнату вкатили металлический столик на колесиках с большой  кастрюлей горячего супа. На нижней полке каталки покачивались вставленные друг в друга пластмассовые миски.

— Супец навернем а? – Шуки хлопнул в ладоши.

— Я не буду и тебе не советую.

— Это почему? – Стажер с сожалением посмотрел, как устанавливают тележку в углу курилки.

— Нажремся, кровь попрет от головы к кишкам. Начнем засыпать на ходу. Понял?

— Да.

— Нам сейчас кофе и сигарета  — в самый раз.

— Крышку не открывайте! – Крикнул Виктор человеку с каталкой. – А то я рехнусь от запаха!

Пожилой мужчина в серой спецовке пожал плечами и пристроил половник на крышке большой кастрюли.

— Жрать нельзя. Корми меня баснями. – Шуки театрально развел руками и наклонил голову на бок.

— Я думаю, — продолжал Виктор, — в жизни каждого происходит событие… Оно может измеряться мгновениями.

— Ну. – Шуки кивнул.

— Событие яркое, важное, важнейшее. Нет. Оно сначала ослепляет. Потом приводит к прозрению. Но в дальнейшем жизнь человека делится на «до» и «после» этого мгновения.

— Флэш! (вспышка англ.)  –  Шуки весь напрягся в кресле.

— Точно! – Виктор встряхнул кулаком в воздухе. – Точно! Флэш! Я столько лет искал это слово. А ты нашел! Ай да Шук!

— Ну, рассказывай про флэш-то свой.

— Расскажу, но при одном условии…

— Ну?

— Ты расскажешь про свой.

— Если не успею? Если позовут в операционную?

— Доскажешь позже.

Очередной вертолет зашел на посадку, наполнив все здание ритмичным стуком сильных лопастей.

— Идет, — сказал Шуки, дождавшись, когда стук утихнет.

— Флэш мой случился четыре года назад. – Виктор посмотрел в потолок, вспоминая. — Однажды днем нашу бригаду вызвали в приемный покой комбинированной травмы, принимать раненых после автокатастрофы. Мужчина и его десятилетний сын на легковой столкнулись с бензовозом и загорелись.

— Я-Алла (О, Господи! араб.).

— Отец сумел выскочить наружу. А сын запаниковал и не сумел выбраться. Отец полез в горящую машину, вытаскивать ребенка… Вытащил. Только оба успели здорово обгореть.

Шуки молча кивнул.

— Их доставили в противошоковый зал черными, без волос, бровей и ресниц. Все сгорело. Они были в полном сознании… И почти без болей…

— Ясно. – Шуки пожал плечами. – Ожог четвертой степени. Болевые нервные окончания сгорели. Потому без болей.

— Приемный покой заполнился запахом горелого мяса.

— Зачем эти подробности? – Шуки поморщился.

— В подробностях флэш.

— Ну?

— Их уложили на параллельные столы и начали готовить к интубации… Как тебе известно, на фоне ожога дыхательных путей развивается отек гортани, который приводит к удушью. Остановить развитие отека невозможно. Нужна интубация. – Ладонь Виктора медленно опустилась на подлокотник кресла, будто занавес после очередной сцены.

— Но, ведь с такими ожогами, — Шуки прищурил глаза, — У них все равно шансов не было.

— Не было, – ответил Виктор очень тихо и посмотрел в сторону, – но мы оказываем помощь всем. В том числе и безнадежным…

— Ну и?

— Я занимался с отцом. Вдруг за спиной послышался голос ребенка: «Папа, они меня колют! Что это?! Скажи им…»

Отец не ответил. Ему нечем было успокоить или поддержать сына. Красными от ожога глазами он смотрел в потолок и молчал. Когда его губы чуть шевельнулись, мне показалось, что я услышал «Шма, Исраэль!» (Слушай, Израиль! иврит – главная еврейская молитва).

Шуки молчал, боясь даже пошевелиться.

— Я почувствовал головокружение, тошноту. Нет. Знаешь, не тошноту, а дурноту. Ощущение такое, будто все тело встряхнули как мокрую после стирки сорочку, прежде чем повесить сушиться.

— Ясно. – Поспешил поддержать беседу Шуки.

— Покрылся холодным потом, будто меня окунули в бочку с оливковым маслом, которую только что выкалили из рефрижератора… Как продолжался этот ужасный день, почти не помню. Куда-то ходил, что-то делал, не вникая в суть и не осознавая происходящего. На следующее утро явился прямо к профессору и заявил о намерении оставить отделение и медицину вообще.

— Уала? (Уала – правда араб.)

— Уала! – Виктор кивнул.

— И что он?

— Что он ответил? – Виктор сжал в пальцах очередную сигарету так, что та рассыпалась. – Он ответил, что я не могу сейчас оставить отделение, ибо один из врачей на военных сборах, а у другого жена рожает. Надо не распускать сопли, а идти работать. А чтобы кошмары не мучили, — принимать снотворное или успокоительное. Лучше – и то и другое.

— Ну, дает босс! – Шуки покачал головой. – А что ты?

— Пошел работать… Но с тех пор почти не было дня и не было ночи, чтобы не говорил себе: «Все! С меня хватит! Завтра на работу не выхожу!». Но выходил и завтра, и послезавтра… Сейчас вот с тобой… Наболтал… и сам не рад…

— Но почему?! – Шуки вскочил с кресла, тряся руками в воздухе.

— Что почему? Не психуй!

— Продолжаешь эту пытку, издевательство над собой? Почему?

— Почему? Потому, что там, за воротами медицинского центра, еще страшнее.

— Что-о-о?

— Не думал об этом? Еще будет время и возможность подумать… Здесь, за этим забором и за этими стенами, мы нужны, важны. Нам позволено погрузиться в работу… и забыть о том, что происходит там, в другой действительности. Нам позволено упустить что-то в нашей жизни…

— Нет. – Шуки помахал указательным пальцем, тем самым, от которого ускользнул пациент в приемном покое. – Нет! Этого нам не позволено! Ни при каких обстоятельствах!

— Хирурги, можно мыться. – Послышалось из селектора операционного блока. — Какой катетер поставить?

— Не надо. Мы сами, – ответил Шуки, повысив голос, чтобы быть услышанным.

— Ма кара? (что случилось иврит) – Виктор развел руками.

— Хочу сам поставить катетер.

— Молоток! – Виктор кивнул. – Чего ж ты не пошел интубацию делать?

— Просил. Они не дали.

— В следующий раз я за тебя попрошу. Мне не откажут.

— Ох-ох-ох! – Шуки покачал головой, кривляясь.

— Что, не просить? – Виктор поморщился от боли, вставая с кресла.

— Просить – просить – просить. – Шуки сложил ладошки и закивал как китайский болванчик, пятясь к двери.

— Пошли! Нас ждут великие дела! Клоун ты, и все. – Виктор пнул стажера коленкой под мягкое место и тут же ойкнул от боли в спине.

— Так тебе и надо! — бросил Шуки, выходя из комнаты.

Они драили руки сердитыми щеточками. Мыльная пена на руках из слабо-розовой превратилась в белую.

— Мыться еще пять минут. – Сказал Виктор. – Успеешь про свой флэш?

— Без проблем.

— Валяй!

— В армии я был в Голани (элитная дивизия сухопутных войск Израиля).

— Голанчик?

— Ага.

— Ну?

— Бегал и ползал на брюхе на разных курсах… Короче, нелегкий путь… Получил лейтенантские лычки на погоны и взвод Голани под свое командование.

— Молодчина!

— Базировались в Южном Ливане… Думал, все могу и все умею… Спать на камнях, маскируясь в кустах и колючках. А если надо, не спать и даже не есть… Поднимать и вести взвод в атаку, да так, чтобы друг друга не перестреляли… Короче, Рэмбо отдыхает.

— Но, однажды… — подстегнул рассказ Виктор и заметил, что глаза Шуки на фоне хирургической маски стали крупнее и темнее.

— Получил приказ занять высотку, господствующую над участком дороги, по которой должна пройти колонна наших танков.

— Это называется «Обеспечение оси передвижения»?

— Почти.

— Ну?

— На склоне горы попали под перекрестный огонь. Прижались к земле… Единственно правильное решение – атаковать, подавляя огневые точки автоматным огнем. Подставлять спины, отступая на открытой местности — самоубийство. Вкопаться в каменистый склон не было никакой возможности. Надо было атаковать обе огневые точки одновременно. Я уже открыл рот, чтобы дать команду отделениям взвода. Вдруг боец рядом со мной схватил пулю в бедро. Крича от боли, начал кататься по земле, раздирая в кровь лицо об острые камни. Огонь неприятеля стих. Бойцы ждали моей команды, готовые подняться в атаку. А я… видя, как темно-красное пятно крови расползается на бедре раненого, потерял способность двигаться и соображать… Подступила тошнота. Тело покрылось холодным потом. Я смотрел на раненого бойца, не в силах что-либо предпринять.

— Подходи к заключению. Осталось две минуты. – Виктор посмотрел на часы, продолжая драить щеточкой кончики пальцев.

— Подполз санитар и в считанные секунды наложил жгут на бедро и вколол наркотик… Потом посмотрел мне в глаза и сказал только одно слово: «Кадима!» (вперед иврит).

— Вы поднялись в атаку.

— Да. Выполнили задачу. Но с того мгновения. С того взгляда санитара. С того «кадима» я понял, что моя жизнь круто изменилась. Решил уйти в медицину, посветить себя хирургии… Это и был мой флэш, из-за которого я  здесь.

— Интересно. – Ответил Виктор после некоторой паузы. – У наших вспышек разные знаки. У моей – минус. У твоей – плюс.

— Не понял.

— Очень просто. Меня флэш чуть не выбросил отсюда, а может, еще и выбросит. А тебя – привел сюда… Все. Хватит. Пошли. – Виктор смыл остатки пены с рук струей из крана, развернулся и шагнул в операционную.

***

Лежащий на операционном столе молодой человек был доставлен с пулевым ранением живота прямо из Ливана, с поля боя. В приемном покое он долго не задержался. Там лишь заменили инфузионную канюлу в вене и поставили зонд в желудок.

В предоперационной быстрые руки медсестер сняли с него, покрытую рыжей ливанской пылью, форму бойца Голани. Помыли тело губками с антисептическим шампунем. И только тогда надели на раненого больничную длинную сорочку, застегивающуюся на липучках за спиной.

«Ник Свердлов» сообщала надпись на пластиковом браслете, на запястье раненого.

— Ник, не иначе Николай, – заключила одна из медсестер.

— Ник – еще куда ни шло, — ответила другая, — а вот когда ребенка с фамилией Москаленко Ричардом называют, это уже слишком.

— Какая разница! И Москаленки, и Кацы, и Рабиновичи — все сейчас воюют как один, кровь проливают и жизнь отдают.

Ника распяли на операционном столе, зафиксировав руки и ноги специальными манжетами.

— Лайла тов! (Спокойной ночи иврит) – сказал анестезиолог и нажал большим пальцем на поршень шприца с белой как молоко жидкостью.

Раствор смешался с кровью и двинулся к цели назначения – коре головного мозга.

Сознание раненого бойца погрузилось в другую действительность. Оно существовало вне всякой связи с происходящим в данный момент в самом теле, и вокруг него. Белая жидкость, добравшись куда надо, нажала на кнопку повторного показа всего произошедшего накануне. Этот сеанс Ник никогда не вспомнит. Но сейчас его невозможно было отличить от реальности.

Солнце отвалило влево, в сторону моря. Наступающий вечер сулил прохладу и освежающий морской бриз.

Как красиво здесь! Горы покрыты кучерявой зеленью кустарников. Мелкие жесткие листья и колючки на ветках. Залезешь в полном обмундировании в такой куст, можешь не выбраться. Садовыми ножницами выстригать придется. Зато кипарисы — это другое дело. Гордые стройные как кисти художника тянутся в небо и щекочут его мягкими макушками. А как пахнут! Наслаждение! Только в маскировке бесполезны. С какой стороны к ним не подползи, виден как муха на тарелке.

Чух-чах, чух-чах, чух-чах. Это старые добрые ботинки тискают ливанскую землю. Они уже давно находятся в согласии с влажными от пота ногами. В течение службы где-то ноги уступили, помучавшись мозолями, где-то ботиночная кожа пошла на компромисс, да прилегла поудобнее. А теперь вот не расстаются уже двое суток.

Шир-шир, шир-шир, шир-шир. Это складные носилки за спиной разговаривают с рожками от автомата М-16, уложенными в боковое отделение сумки бойца. Но мирно разговаривают. Не ссорятся.

Взвод светло-зеленой змейкой скользил по тропе вниз по склону горы. За спуском – подъем на очередную высотку. А за ней – цель нашего похода – деревня Бин-Джибель.

Не знает ядовитая змейка, куда путь держит. Может к добыче. А может в засаду или капкан. Штурмовать деревню — нас маловато. Выкурить пару – тройку боевиков Хизбаллы из домов и подвалов? Так ведь не знаем точно, где сидят. Нет, братва! Лезем мы вызвать огонь на себя, обнаружить противника, да пометить его место нахождения для наших братьев, что в небе воюют. А вообще, правильно мама сказала: «Подставляться идем!». Важно тут подставиться, а не преставиться.

По знаку командира взвод остановился. Бойцы припали на одно колено, взяв на прицел кусты по обе стороны тропы. Четверо, развернувшись в цепь, выдвинулись на вершину высотки и залегли. Отдаленный шум боя послышался слева. А за спиной наша артиллерия дырявит снарядами воздух, превращая где-то впереди каменистую почву в муку. Только вражеских снайперов в засаде не становится меньше. Они на муку идти почему-то не желают. Правда, их предводитель утверждает, что они хотят, даже мечтают умереть. Но не просто так, а в борьбе с неверными, то есть с нами.

Прозвучала команда: «вперед». Змейка скользнула через пологую вершину горы и свернулась клубком в ложбине на окраине деревни.

— Вышли на исходную позицию. – докладывает по рации командир взвода. Его физиономия разрисована черными и зелеными полосами. Во сне увидишь – не проснешься.

В последнее время так часто приходится морды красить, что уже своя мода появилась.  Даже конкурс был, кто круче разрисуется. Главный приз – банка кока-колы. Только открывать ее после того, как в рюкзаке да в жару потряслась, резону нет. Все вылетит белой пеной наружу. Напиться не напьешься, зато руки будут весь день липкими. От пыли их не отряхнешь.

— Мы вас видим. – отвечает голос в рации.

Как раз в этот момент высоко над ними прожужжал беспилотный самолет – глаза командования.

— Тараканы, предположительно, находятся  в третьем доме слева по главной улице. – продолжал голос в рации. – С севера в деревню войдет третий взвод.

— Вас понял. — Ответил командир. – Прошу разрешения войти в деревню.

— Атака ровно через восемь минут.

— Через восемь минут. – повторил он. – Вас понял. Конец связи. – Командир вернул трубку радисту.

— Внимание! – обратился он к бойцам взвода. – Работать четверками. Все как обычно. Ничего нового. Наступать одной линией. Никаких индивидуальных бросков вперед. Слушать команду звеньевых. И всем слушать мою команду… А теперь главное. – Он понизал голос. – Мы пришли вместе – вместе возвращаемся! Для тех, кто не понял, поясняю. Никаких попаданий в плен! Это ясно?

Бойцы молча кивнули.

— Раненых и убитых, уходя, забираем с собой… даже если ради этого придется рисковать жизнью!

Ник заметил, как при этих словах на раскрашенном лбу командира вздулась жила.

Стемнело.

Взвод влился в пространство между двухэтажными строениями. Обследовали дома на окраине – пусты. Вот и нужный нам дом. Никаких признаков жизни или смерти. Пусто.

— В назначенном месте тараканов не нашли. – Доложил по рации командир взвода.

— Продолжать двигаться по улице до Т-образного перекрестка. Обследовать угловые дома.

— Вас понял.

— Мы вас видим.

— В случае засады, немедленно отходить. Дать работать авиации.

— Ясно.

Тук-тук, тук-тук. Это стучит кровь в мокрых от пота и ночной влаги висках.

Не успели оглянуться, как улица кончилась, уткнувшись в двухэтажный дом на бетонных сваях.

Дальше некуда. Можно будет передохнуть. – Успел подумать Ник. Вдруг тишину, пропитанную трелями сверчков, взорвала очередь крупнокалиберного пулемета. Пули хлестнули по воздуху, как десятки хлыстов покорителей зверей в цирке. Голоса двух калашниковых присоединились к басу пулемета. Пули ударили в землю, выбивая из нее мелкие острые осколки камней, способные ранить и убивать.

— Ложи-и-ись! – крикнул командир взвода. Отходить и укрыться в доме, что позади нас! Выполня-а-а-ать!

Бойцы начали отходить, волоча по земле нескольких раненых.

Вновь автоматные пули ударили по земле вокруг, подняв каменные брызги.

Как это камни попали под рубаху и под футболку? Да какие крупные! – Подумал Ник и запустил руку под одежду, в надежде выбросить их вон. Увидев кровь на руке и не найдя камней, он все понял. Тошнота подступила к горлу. Злосчастный перекресток закачался перед глазами. Хорошо укатанная грунтовка с размаху ударила в висок.

Боли не было. Но окружающее потеряло всякий смысл. Так сильно пьяный смотрит вокруг, а что толку-то. Окружающее само по себе, он – сам по себе.

Ник почувствовал, что его волокут куда-то за правую руку.

Зря вытащил рубаху из штанов, прихваченных ремнем, — пронеслось в голове. — Мелкие камушки набьются под брюки, пока волокут.

Он видел, как просторный салон брошенного дома заполняется бойцами. Слышал стоны раненых, сквозь отчаянное хлестанье пуль по стене дома. Но все это неважно, незначительно, отдаленно.

Глубокое ливанское небо резанули стальные крылья израильского боевого самолета. Охнул мощный взрыв, похоронивший боевиков Хизбаллы в руинах дома, что напротив.

Дым, перемешанный с пылью и душами, покинувшими тела, рассеялся. Стало совершенно тихо.

— Внимание! – Прозвучал голос командира. – Пересчитать личный состав и доложить.

— Все здесь. Трое раненых. Ник – без сознания. – доложил один из звеньевых.

В следующее мгновение в окно влетела противотанковая ракета и, встретив противоположную стену, взорвалась.

Ник очнулся от боли в животе, которая усиливалась от тряски. Его несли бегом на тех самых носилках, которые он припер в Бин-Джибель. Оказалось, не зря. Вокруг голодные пули хлестали, ища добычу. Где-то впереди стучали лопасти вертолета. И была в этом звуке надежда попасть домой и увидеть маму.

***

— Шук? – Виктор зажал длинным корнцангом квадратную губочку, пропитанную раствором йода, и начал обрабатывать живот раненого.

— Я не Шук! – Огрызнулся тот.

— Ну, не могу я тебя Шукой-то называть! Извини!

— Не можешь? Зови меня доктор или просто док.

— Док?

— Да.

— Ты уже участвовал в операции по поводу пулевого ранения живота?

— Нет.

— Тогда, как говорят американские хирурги, «си ван, ду ван, тич ван» (Один случай посмотри, второй сделай, третий покажи другому — проинструктируй англ.).

— Анестезиологи, можно?

— Давно!

— Скальпель! – командует Виктор.

Живая плоть слаба перед холодным острым металлом. Брюшная стенка рассечена и разведена в стороны ранорасширителем.

— Шук, извини, док! Видишь, здесь входное отверстие от пули. – Виктор указал длинным пинцетом на черное отверстие на животе раненого. — Выходное – на спине. Ты его видел в приемном?

— Ну.

— Летящая пуля несет большой заряд кинетической энергии.

— Ой! Нет сил на эти подробности. – Заныл Шуки.

— Молчи и слушай! – Виктор прощупал через стенку желудка конец зонда. – Зонд – на месте. – Сообщил он анестезиологу.

— Так что с пулей-то, летящей?

— Когда пуля пробивает брюшную стенку и проникает внутрь человеческого тела, повреждение от нее не ограничивается раневым каналом. Вокруг на десятки сантиметров все повреждено той самой кинетической энергией. Поэтому с медицинской точки зрения огнестрельное ранение намного опаснее ранения холодным оружием, штыком или ножом. Понял?

— Да. И понял, и знаю. Не ново.

— Смотри-ка, вот раневой канал. Печень не задета. – Виктор провел рукой по гладкой поверхности органа. – И здесь раневой канал. А кишечник разорван далеко от него. Что это значит, доктор?

— Это значит… — начал Шуки.

— Правильно! – Виктор не дал возможности своему коллеге блеснуть правильным ответом. – Это значит, раненый подвергся воздействию взрывной волны. – Виктор удалил отсосом содержимое кишечника, выплеснувшееся в брюшную полость. – Мыть! – Скомандовал он и принял из рук операционной сестры емкость с прохладным физиологическим раствором, с растворенным в нем антибиотиком.

— Ударная волна бьет в брюшную стенку как в барабан. – Начал Шуки.

— Верно! – Поддержал Виктор. — Энергия распространяется внутрь и…

— Приводит к мгновенному расширению воздуха, в желудке и кишечнике. – Продолжил Шуки.

— В результате…

— Происходит разрыв всего, что содержит воздух.

— И не только воздух, — поправил Виктор.

— Но и жидкость. Почки, мочевой пузырь и сердце. – закончил мысль стажер.

— Сегодня ты получаешь зачет. – сказал Виктор задумчиво. – А сейчас нам штопать и штопать. Но заштопать-то мы заштопаем. Проблема наша вот где. – Виктор отодвинул блестящей лопаточкой двенадцатиперстную кишку, за которой отрылась отечная серо-желтая ткань.

— А я и не заметил. – признался Шуки.

— Один раз увидел – больше в жизни не пропустишь. Видишь. – Виктор указал пинцетом на поврежденную слегка кровоточащую ткань. – Пуля задела поджелудочную железу. Как бы ты этот дефект ни закрывал и ни прикрывал, сок поджелудочной железы будет подтекать и растворять все на своем пути. В конце операции оставим здесь дренажную трубку, которая выведет этот сок наружу. А когда трубку можно будет удалить, время покажет. Главная надежда на то, что наш пациент – Ник – молодой здоровый пацан, боец и герой. Выкарабкается.

Лопасти вертолета застучали медленнее, будто этот звук записали на магнитофон и теперь проигрывали на низкой скорости. Постепенно шум вертолетного винта превратился в ритмичное пиканье.

— Ник, открой глаза и покашляй! – Услышал он чью-то команду.

Кашель давался нелегко и сопровождался резкой болью в глотке.

— Молодец! – Сказал тот же голос.

Ник открыл глаза и увидел как лампы, утопленные в потолке, проплывают почему-то снизу вверх. Воздух стал густым и вязким. Тяжелые веки навалились на глаза. Он снова уснул, А когда в очередной раз очнулся, увидел заплаканные светло-зеленые глаза мамы.

***

Мы живем в мире, где любовь – мука, а ненависть – наслаждение. Как счастливы «они», узнав об удачных попаданиях ракет в наши дома! Как рады мы, видя дымящиеся развалины Бейрута на экране телевизора!

Дымится Южный Ливан. Горит Северный Израиль. Беспощадный огонь пожирает мандариновые плантации, национальные парки, сосновые леса и кипарисовые рощи. Пожарники борются с огнем день и ночь. А взрывы от ракет легко зажигают высушенную летним солнцем траву. Пожарам нет конца.

Виктор и Шуки «пахали» в операционной до утра, пока их не сменила бригада соседнего отделения. Виктор отправился домой. Шуки не рискнул вести машину, так как с трудом стоял на ногах от усталости. Он помнил рассказ одного из своих коллег.

Анестезиолог ехал домой после дежурства. Остановив свой автомобиль под красный светофор, — уснул. Его даже не смогли разбудить сигнальные гудки возмущенных водителей. Проснулся только через полчаса и продолжил свой путь.

Виктор был слишком измотан бесконечными операциями, кофе и никотином, чтобы просто лечь и уснуть. Долго ворочался и наблюдал потолок, прежде чем нервная система соизволила протрубить «отбой».

За годы работы он твердо усвоил, что на следующее утро после дежурства усталость чувствуется особенно остро.

Поясница немного отпустила. Но голова была тяжелой, как после сотрясения мозга. И каждый шаг отдавался тупой болью куда-то в затылок.

Сегодня фронт держала первая хирургия. Второе хирургическое было на службе мирного населения. И вовремя войны люди продолжают болеть, лупить друг друга и попадать в автокатастрофы.

Прием пациентов в амбулаторном отделении Виктор всегда рассматривал, как горькую плату за возможность работать в операционной.

— Гольдфарб, — в кабинет сто один. – Объявил Виктор, нажав кнопку селектора.

В кабинет вошла пожилая пара. Она худая низкорослая с выцветшими беспокойно бегающими глазами. Седые волосы когда-то были рыжими. Он – невысокого роста, чуть сгорбленный. Сверкающая лысина, продолжающаяся в высокий морщинистый лоб, казалась дополнением к большим умным глазам.

— Шалом, доктор. – сказала дама.

— Доброе утро. – ответил Виктор. – Пожалуйста. – Он указал на два кресла возле стола.

— Садись! – скомандовала бывшая рыжеволосая. – Ну, облокотись! Тебе же неудобно!

Как женщины умеют подчинить нас своей воле и сделать из нас идиотов! – Подумал Виктор.

— Доктор, — начала жена пациента, — у него плохо выходит моча…

— Не так уж и плохо, — вставил пациент.

— Так. Ты сиди и молчи! – скомандовала она скороговоркой. – У него было кровотечение оттуда. – Она зачем-то оглянулась по сторонам и указала пальцем на то место, на котором сидят.

— Ясно. – ответил Виктор и открыл папку с бланками направлений. – Надо будет сделать внутреннее исследование – колоноскопию.

— А я… — Хотел поучаствовать в беседе пациент.

— Мы уже сделали. – она бросила гневный взгляд на мужа и покачала головой. – Там что-то нашли и даже взяли кусочек на исследование.

— Сделали биопсию. – уточнил Виктор.

— Точно. Ответ должен быть у вас.

Виктор пощелкал пальцем по клавиатуре компьютера, потом впечатал фамилию пациента в мигающую строку и нажал энтер.

На экране появился текст в полстраницы, в заключение которого следовала фраза – приговор.

Виктор взглянул в лицо пациента. Потом перевел взгляд в застывшие от ужаса бледно-голубые глаза его госпожи.

— Вот что, — начал он, — я бы хотел, как говорится, выложить все карты на стол, ничего от вас не скрывая.

— Да, но как же вы… — встрепенулась женщина.

— Доктор, — пациент повысил голос и мягко положил ладонь на плечо своей спутнице, предупреждая очередную ее реплику, — чего тут скрывать. – Он улыбнулся. – Мы вас слушаем.

— Обнаружена злокачественная опухоль прямой кишки. – Виктор вновь посмотрел на экран компьютера.

— Что! Как это может быть?! Как? – Жена пациента указала маленькими ладошками на лицо мужа. – Он всю жизнь ел только то, что я ему готовила.

— Не только, не только, — огрызнулся пациент, – мы еще в ресторанах питались. – Он посмотрел в окно, туда, где в «метрополях» и «фишах» между столиками бегали стройные официантки с большими круглыми подносами.

— Опухоль большая, — продолжал Виктор.

— У него все большое. – дама махнула рукой и посмотрела в сторону.

— Нужно удалять, — сказал Виктор медленно и отчетливо, — но перед операцией пройти химиотерапию.

— Химиотерапия? – Она покачала головой. – Но это ужасно! Химиотерапию дают, когда уже нельзя оперировать. – На бледно-голубые глаза навернулись слезы.

— Здесь другой случай. – пояснил Виктор. – В результате химиотерапии опухоль уменьшится. Легче будет удалить.

— Доктор, — после оглашения приговора голос дамы стал совсем тихим и абсолютно спокойным. – Как это на нас свалилось? – Она посмотрела в окно. – В одно мгновение. Зашли в эту дверь надеждами и планами на будущее. Выходим с онкологическим диагнозом.

— Именно так. — ответил Виктор. — Мне очень жаль. Но через это надо пройти. Пройти и все. – Он пощелкал пальцами по клавишам компьютера. Принтер пошумел, затем выдал несколько листов.

— Это направление на кое-какие обследования и на химиотерапию. – Виктор громко шлепнул своей докторской печатью по бланкам и вручил их пациенту. – В регистратуре объяснят, что и где. Удачи!

Пожилая пара покинула кабинет.

— Вазана Шмуэль, — объявил Виктор в пластиковую решеточку на селекторе.

Вместо пациента в кабинет влетел Шуки.

— Секунду, пожалуйста! – Он осадил человека, который уже показался в двери. – Немного терпения. Присядьте!.. Я врач и прошу вас подождать! – Ответил он на недовольное ворчание господина Вазаны.

— Шуки, береги копчик! – сказал Виктор и улыбнулся.

— Да, уж! – Шуки влетел в кабинет, так, что полы длинного белого халата распахнулись, пытаясь сдержать стремительный порыв молодого врача. Он плюхнулся в кресло возле стола и мгновенно устроил ноги на кресле, что напротив.

— Слушаю тебя. – Виктор глубоко вздохнул.

— Я еще ничего не сказал, а ты уже вздыхаешь? – Его лицо выглядело отдохнувшим. Побриться не соизволил, но попрыскать дорогим одеколоном на физиономию не забыл.

Так теперь у молодых, — подумал Виктор, — легкая небритость. Под голливудскую богему косят.

— А что ты можешь сказать, ворвавшись в кабинет с такой стремительностью? Как дела? Или пойдем, выпьем кофе? Ведь, нет?

— Не-а! – Шуки широко улыбнулся.

— Вот я и вздыхаю.

— Давай к делу. – Шуки оглянулся на дверь. – Пока меня следующий пациент не убил.

— Давно пора.

— Слушай. Из отделения диализа к нам направили девочку на операцию — смена шунта* (*Шунт – трубка из синтетического материала, которую вшивают для сообщения между веной и артерией на руке. Для подключения аппарата искусственной почки достаточно проколоть стенку трубки через кожу).

— Ну?

— Что ну? Я уже видел эту операцию достаточно. Пора бы и самому сделать.

— Нет такого понятия в хирургии «достаточно». Учимся всю жизнь. И этого все равно недостаточно!

— Ну, вот! Опять началось! – Шуки развел руками и посмотрел в сторону.

— Что ты нервный-то такой?

— Просто, хочу оперировать.

— Молоток! Я помогу.

— Йес! – Шуки взмахнул кулаком в воздухе.

— Давай-ка их сюда ко мне. Возьми пациента, которого ты задержал. Займись им. А то он нам обоим сейчас навесит.

— Уже! – Шуки засеменил к выходу, растопырив руки, изображая взлетающий самолет.

— Клоун! — успел бросить ему вдогонку Виктор.

В кабинет вошли молодая женщина и девочка лет двенадцати. Лицо ребенка было таким бледным, что гармонировало с белой в цветочках больничной пижамой. Синие тени были не на веках, куда их накладывают девицы, а под глазами, куда их накладывает болезнь.

Одного взгляда на мать было достаточно, чтобы поставить диагноз. Волосы безукоризненно собраны в пучок на затылке, летнее приталенное платье, прихваченное пояском. Израильтянки так не одеваются. Предпочитают балахоны, скрывающие результаты избыточного питания. Рот закрыт. Жевательная резинка им не пережевывается. Лицо напряжено. Взгляд тревожный, не наглый. Диагноз – репатриантка из бывшего Союза, причем недавняя, еще «зеленая».

— Садитесь. – Сказал Виктор по-русски и указал на кресла перед столом.

— Я… нас направили из отделения диализа. – Начала женщина неуверенно. – На смену шунта. – Она кивнула девочке и та, подняв рукав, продемонстрировала худенькую ручку с послеоперационным рубцом на локтевом сгибе.

— Больно? – Виктор прикоснулся пальцем к припухлости на руке.

— Да! – Ответила девочка и поджала губки.

— Софи, не капризничай! Доктору надо посмотреть! – Сказала женщина.

— Все, все, уже посмотрел. – Виктор улыбнулся. – Есть воспаление. Трубку надо менять. Операция завтра утром. – Он посмотрел в глаза матери девочки и обнаружил, что та застыла в состоянии, близком к обмороку.

— Не волнуйтесь! Ничего особенного.

Женщина не отвечала. Она с изумлением смотрела в глаза Виктора.

— Что-то не так? — спросил Виктор после некоторой паузы.

— Софи, иди, детка, подожди в коридоре, — сказала она чуть охрипшим голосом.

Софи не заставила себя упрашивать дважды и вышла из кабинета.

— Подпишите здесь. Это согласие на операцию. – Виктор положил перед женщиной документ и вручил ей ручку.

— Вы… — Она машинально взяла ручку и расписалась. Вы меня не помните? – Ее голос стал еле слышным. – Вы меня оперировали… в Ленинграде… Я…

— Извините. – Виктор почувствовал учащенное сердцебиение, хотя особых причин для этого не было. – Я не могу помнить всех пациентов. Не сердитесь. – Он улыбнулся, чуть склонив голову на бок.

— Я Элла… Элла Левитова. – Ее медового цвета глаза наполнились слезами. – Я…

— Элла! – прошептал Виктор и закрыл глаза.

Ему показалось, что за окном прогремел гром и зашумели листья на кронах деревьев, предупреждая друг друга о приближающемся июньском питерском ливне. Сильный дождь отмоет до блеска улицы и площади, а листья гигантских кленов и тополей в парке сделает ярко зелеными, освободив из плена городской пыли и ненавистного тополиного пуха. А после дождя парк наполнится горьковатым запахом промокших ветвей.

Третья хирургия находилась в небольшом отдельном здании в парке больничного центра имени Эрисмана.

Был поздний вечер, когда решили прооперировать молодую женщину с подозрением на острый аппендицит. Локализация болей нетипичная. Можно было подождать до утра, понаблюдать, дообследовать. Но внутренний голос настойчиво твердил, что это аппендицит и нечего тянуть резину. К утру разовьется перитонит. А профессура скажет:

— Какого черта не оперировал?!

Стакан чаю и сигарета внутренний голос не успокоили. К одиннадцати он уже просто достал. Виктор распорядился готовить операционную.

Из косметических соображений сделал на животе молодой женщины маленький разрез. И вскоре пожалел об этом. Вместо долгожданного белесого тяжа, собравшего стенку слепой кишки в сборочку, в рану лезли петли тонкой кишки. И никакого спасу от них не было. Пришлось увеличивать разрез и накричать на ассистента почем зря.

С помощью длинных инструментов и нецензурной лексики добрались до стенки слепой кишки. Проследовали вдоль белесого тяжа на ней. Эта «тропинка» всегда ведет к аппендиксу. Но не сейчас! Не в данном случае! Чтоб ее! Злосчастный отросток оказался позади слепой кишки в забрюшинном пространстве. Воспаление было на грани разрыва его стенки. Так что потели не зря. Виктор рассек листок брюшины вокруг слепой кишки. Пока что удалось лишь осмотреть отросток. Но для его удаления нужен доступ к тому месту, откуда он, окаянный, растет. Просто отсечь аппендикс недостаточно. Его основание на стенке слепой кишки нужно дважды прошить и не просто прошить, а так, чтобы оно погрузилось в просвет кишки. Ухватив слепую кишку влажной салфеткой,  Виктор подтянул ее ближе к  поверхности. Воспаленный отросток послушно последовал за кишкой.

Такое воспаление в брюшной полости давно бы вызвало перитонит. – Подумал Виктор. – Загадочная штука эта брюшина. Блестящей, увлажненной оболочкой она покрывает стенку живота изнутри, переходит на кишечник и отграничивает брюшную полость от жировой ткани позади, где находятся почки, мочеточники, а также крупнейшие сосуды человеческого тела. Эта оболочка позволяет петлям кишок свободно передвигаться, скользить в брюшной полости, подчиняясь перистальтическим сокращениям. Она отграничивает пищеварительную систему и превращает ее в отдельное княжество, живущее по своим законам. А если где-то в княжестве беда —  воспаление, инородное тело или ранение — вся оболочка бьет тревогу и отзывается болью, вздутием и напряжением живота.

Вот оно, основание аппендикса. —  Виктор облегченно вздохнул.

— Тонкий зажим, — скомандовал он.

Нить прошла вокруг шейки отростка и сдавила его петлей как шею висельника.

— Прямой зажим, — попросил Виктор.

Блестящие бранши инструмента щелчком закрылись над лигатурой.

—  Скальпель!

Воспаленный аппендикс отсечен и вместе с зажимом брошен на сверкающий никелем подносик.

— Шить! – Скомандовал Виктор.

Металлическая запятая тонкой иглы, таща за собой тонкую нить, прошлась по стенке слепой кишки вокруг того места, где лигатура мертвой хваткой держала шейку отростка.

Этот шов так и называется «кисетный», ибо именно так веревочкой прошивали шейку табачного кисета.

Только бы шов не прорезался. – Подумал Виктор, затягивая узел. – Стенка слепой кишки отечна из-за воспаления. Ткань может не выдержать.

Обошлось. Несколько швов на мышцы живота, фасцию (плотная оболочка, покрывающая мышечный слой латынь) и кожу.

— Последний шов! – сообщает Виктор анестезиологу.

Время будить пациентку.

— Как дела? – Виктор положил прохладную ладонь на горячий живот Эллы на следующее утро.

— Болит, — ответила она и улыбнулась красивой широкой улыбкой. Ее глаза светились приятным теплом.

— Живот вам «распахал». Не сердитесь.

— Не беда. Заживет. – Длинные ресницы чуть прикрыли миндалевидные глаза.

Не врачебный долг, а эти теплые глаза притягивали Виктора на обход в палату к оперированной пациентке снова и снова. Но пришел день выписки. Элле сняли швы, выдали выписную справку и больничный лист.

Идя после работы по парку в направлении станции метро «Петроградская», Виктор увидел впереди фигуру одиноко бредущей девушки. Моросящий дождь и вечер делали обычную прогулку перед сном абсурдной.

Может, выгуливает собаку? – Подумал он.

Но собаки поблизости не видно. Девушка медленно брела одна.

Поравнявшись с прохожей, Виктор заглянул ей в лицо и узнал свою пациентку.

—  Элла? – спросил он, не будучи уверенным, что не перепутал ее имя.

— А, доктор, добрый вечер. – она улыбнулась.

— Почему вы здесь, а не дома? После операции нужен покой.

— У меня нет дома, — ответила она чуть слышно.

— Не понял.

Виктор не любил, когда с ним кокетничали, тем более пациенты.

— Я приезжая, иногородняя, как принято говорить.

— Вот как. – Виктор кивнул.

— Живу в Мурманске. Приехала по туристической профсоюзной путевке. Наша группа улетела домой. А я, вот, оказалась в больнице.

— Ясно. – Ответил Виктор деловито. – И куда же вы теперь, на ночь глядя?

— В аэропорт. Попробую достать билет домой.

— В аэропорту можно проторчать несколько суток, прежде чем найдется свободное место на рейс. У билетной кассы затолкают так, что мало не покажется.

— Что же делать? Может, на вокзал? С какого вокзала идут поезда на Мурманск?

— С Московского. На вокзале достать горящий билет непросто.

— Попробую.

— Нет. – Ответил Виктор задумчиво. Билеты надо заказывать заранее.

— Вы правы. Надо было заказать прямо из отделения. Не додумалась.

— У меня есть идея. – Порыв ветра заставил Виктора втянуть голову в плечи. – Едем ко мне. Я живу на Литейном. На метро совсем быстро.

— А что скажет ваша… жена? – Элла с надеждой посмотрела в лицо спасителя.

— Упрекнуть меня некому.

Так может ответить только мужчина, который уже был женат. – подумала Элла.

— Мне неловко. – Она пожала плечами и улыбнулась. – Неловко стеснять вас.

— А мне неловко оставлять вас одну под дождем в чужом городе. Поверьте, я вас не соблазняю. Просто хочу помочь.

— Жаль, —  она взглянула Виктору в глаза.

— Что не соблазняю? – усмехнулся Виктор.

— Да. – Она вновь улыбнулась.

— Запрещено соблазнять пациенток. – Виктор нахмурил брови.

— Меня уже выписали.

— Ну, тогда едем! – Виктор взял бывшую пациентку под локоть.

Даже идти по мокрому тротуару, перешагивать через трамвайные пути на набережной речки Карповки, отбывающей наказание в сером граните, перешагивать через коварные лужи было легко и радостно. Они подходили друг к другу по росту. Элла мгновенно подстроилась под его шаг. Как быстро они стали парой, спешащей в пахнущую шпаловой пропиткой станцию метро, где тепло и уютно, хоть и постоянно полно народу.

Спустившись по длинному эскалатору на платформу, они присоединились к людям, стоящим по бокам от раздвижных дверей.

Вспоминая, как эти люди покорно ждут, пока  вытекающий  из вагона людской поток иссякнет, и только потом входят внутрь, Виктор поймал себя на мысли, что израильтяне на такое совершенно неспособны. Они всегда стоят напротив входа в лифт и втискиваются в него, не давая желающим выйти. Так же и в дверях здания, и в коридоре. Сначала «я», а остальные – не в счет. Так удобно мне. И так я поступаю! И горжусь этим, — вот формула поведения типичного израильтянина. Почему? Откуда это взялось? Это что, другая крайность в противовес вековому угнетению и вынужденной скромности?

В квартире было прохладно. Отопление отключили на летнюю профилактику. Отсутствие горячей воды Виктору никогда не грозило. На маленькой кухне надежно работала довоенная газовая колонка для нагрева воды. Не только нагревала воду, но и отапливала кухню и еще украшала ее голубыми язычками пламени, мерцающими в глубине колоночной души.

Элла выглядела усталой. Под глазами наметились темные круги. Тогда, в приемном покое, ее лицо было более эффектным, возможно, из-за умелого макияжа. Но когда улыбнулась в ответ на его: «Как ты себя чувствуешь?» и ответила обволакивающим голосом: «Спасибо, хорошо». Виктора вновь наполнило ощущение тепла, то самое, что согревало, когда шли с ней сквозь ветер и дождь. А укутываться ее улыбкой и бархатистым голосом в собственной квартире было вершиной блаженства. Эта женщина принесла в его холостяцкий дом… Нет, в него самого – покой и умиротворение.

Виктор посмотрел в лицо женщины, молча сидящей перед ним в кресле для пациентов.

Немного постарела. Нет, правильнее сказать, повзрослела. – Подумал он. – Но не менее хороша. Привлекательна, ухожена. Надо же! Сколько лет прошло. Сколько воды утекло. А в памяти свежо, будто вчера.

Элла чуть заметно кивнула и отвела взгляд, стесняясь навернувшихся слез.

Что было дальше? — Виктор скользнул взглядом по стройной шее женщины. – Что?

Горячий душ. Вареные толстенные сосиски с коньяком, разлитым в не очень чистые рюмки — наследство бабушки. Разговоры о какой-то ерунде. Не заметили, как оказались под толстым ватным одеялом, стоная от возбуждения в жарких объятиях.

Ее горячее дыхание обжигало шею вот здесь. – Виктор прикоснулся пальцами к выемке над правой ключицей.

Окружающее перестало существовать. Объятья были крепки настолько, что мешали дыханию. Оба рвались к слиянию, к тому, что было слишком велико, чтобы его познать и испытать в полной мере.

Проникнув в нее, он застыл, желая продлить вожделенное огромное мгновение. Ее плоть была горяча настолько, что от плеч к бедрам и ягодицам пробежали быстрые иголочки. Упиваясь этим слиянием, он с возрастающей силой и частотой проникал в то, что как лекало подходило его душе и телу. Элла периодически вскрикивала.

— Тебе не больно? – улучшив момент, спросил Виктор.

Вместо ответа она попыталась улыбнуться, но в следующее мгновение, закатив глаза, выгнулась дугой. В свете ночника Виктор заметил, как мгновенно набухли вены под тонкой кожей у нее на шее. Еще мгновение, и ее тело обмякло.

Виктор машинально продолжал свои старания.

Ш-ш-ш-ш! Не двигайся! – Приказала она и сильно обхватила руками бедра партнера. – Сейчас, — поступила новая команда, но уже шепотом.

Такой кульминации Виктору еще испытывать не приходилось. Она была огромна, взрывающая изнутри, да еще протекающая в две волны подряд. Это ощущение плавно, незаметно перешло не то в сон, не то в потерю сознания, а может в оба эти состояния, слитые воедино.

— Элла! – Виктор покачал головой и поджал губы, будто преодолевал боль. Элла!

— Постарела? – она посмотрела исподлобья.

— Мы не выходили из комнаты три дня. – Виктор закрыл глаза и провел пальцем над бровью.

— Выходили. – Элла аккуратно промокнула маленькой бумажной салфеткой под глазами, стараясь не размазать тушь. – Ты показал мне Питер. Не тот, что видят туристы. И рассказывал, рассказывал, рассказывал. Слушала, боясь упустить каждое слово… Знаешь, ни до, ни после не встречала человека, который мог бы сравниться с тобой умом и эрудицией.

— Но почему? – Виктор развел руками.

— Что, почему… дорогой?

— Почему ты исчезла так внезапно, не попрощавшись, не объяснившись? Как ты могла?! – он покачал головой.

—  Больше десяти лет корю себя за это. – Она чуть выпрямилась, приосанилась в кресле, но старалась не смотреть в глаза Виктору. – Мама оказалась в больнице в тяжелом состоянии. Надо было срочно уехать.

— Не нашла времени даже позвонить?

— Тогда мне показалось, что мы… очень разные, понимаешь? Ну, из разного теста. – Она описала руками круг в воздухе, будто изображая каравай. – Не подхожу тебе. Слишком примитивна. Не хотела… мешать тебе, в твоей жизни. Так было справедливо, честно…  по отношению к тебе… к нам обоим.

— Боже, какая чушь! – Виктор приложил ладонь ко лбу. – Чушь! Две недели нас нельзя было разлепить. Я жил, дышал тобой. А ты говоришь: «Не подходила».

— Кроме того… – Она провела ладонью по волосам и ощупала заколку, держащую  пучок на затылке. – Был кто-то, кто ждал меня дома, в Мурманске.

— Вот как. Я думаю, — Брови Виктора поползли вверх, — Мне надлежало об этом знать… причем, тогда, а не сейчас.

— Ты совершенно прав. – Элла опустила глаза и покачала головой. – Прав. Но тогда, рядом с тобой я оказалась как в сказке, в другой действительности. Помнишь, «Алису в стране чудес»? Не смогла удержаться от прикосновения к этой сказке.

— Прикоснуться и сбежать. – промолвил Виктор задумчиво.

— Виктор, — Она сплела пальцы на руках как во время молитвы. – Я виновата перед тобой… и перед собой. За что горько расплачиваюсь всю жизнь. Но Тот, кто над нами, решил организовать нашу встречу через много лет. Не просто так. Это знак судьбы.

— Знаешь… — Виктор посмотрел в сторону. – Прошло так много лет. А мне кажется, расстались только вчера.

— Виктор, могу я спросить?

— Да. Я женат. – Ответил Виктор, не дожидаясь вопроса.

— Есть дети?

Виктор нервно мотнул головой и посмотрел в окно.

— Извини. – Элла пожала плечами.

— Без проблем.

— Что привело тебя в Израиль? У тебя было все… там, в Питере… Чего не хватало? Кроме того, как я успела узнать тебя, эта страна и этот народ с его демократией тебе не подходят.

— Демократия, демократия. Знаешь, я много думал об этом. – Виктор был рад возможности не углубляться в обсуждение его бездетности.

— И что надумал?

— Демократией пользуются люди недисциплинированные, распущенные, имеющие преступные и полупреступные намерения.

— Ну, ты даешь! – Элла покачала головой. – Нам в той жизни всегда демократии не хватало. А здесь мы ею объелись так, что тошно стало?

— Вроде того. Посуди сама. Человек дисциплинированный, порядочный в демократии не нуждается.

— Почему?

— Его жизнь ограничивается его собственными рамками, которые, как правило, соответствуют рамкам поведения в обществе. Выход за эти рамки для него безнравственен, невозможен. А вот хулиган, которому все нипочем, нуждается в свободе и демократии. Его трудно задержать, трудно обвинить и еще труднее наказать. Потому и творит, что ему вздумается, так как собственных рамок не имеет.

— И все-таки, почему ты здесь?

— Надоело числиться там гражданином второго сорта. Чем лично я, хуже русского или украинца? Почему должен извиняться за то, что родился евреем? Надоело. К счастью у нас есть своя страна. В ней и надо жить. Хорошо ли плохо ли, но в ней!

— Здесь тебя зачислили в первый сорт?

— Я себя зачислил сам. Мое пребывание здесь оправдано исторически и нравственно. А бытовые трудности не в счет. – Виктор махнул рукой в сторону двери, будто именно там подстерегали его налоги и банковский кредит. — А как ты оказалась в Израиле?

— Не успела тогда рассказать. Мама была еврейкой. Я ношу ее фамилию.

— Тоже второй сорт?

— Вовсе нет. Никогда не чувствовала каких-либо притеснений. Очевидно, это больше касается мужчин. Мы, женщины, уже второй сорт, потому что женщины.

— Интересное заявление.

— Признаюсь, идеи сионизма далеки от меня, а я от них… приехала ради Софи. Это важнее любых идей.

— Замужем? – Виктор посмотрел в глаза собеседницы.

— Нет. – Элла отвела взгляд.

— Как устроились?

— Устроились? – она усмехнулась и покачала головой.

— Рассмешил? – спросил Виктор, вспомнив, что это самый идиотский вопрос, который можно задать «зеленому» репатрианту.

— Виктор? — раздался чуть хрипловатый голос Шуки в селекторе.

— Кен* (*Кен – да (иврит), Шуки.

— Есть пару больных, которые требуют только тебя.

— Нет проблем. Я приму их.

— Я погнал в отделение. Бай!

— Бай! – Ответил Виктор. – Извини, — обратился он к Элле.

— Виктор… — Элла поправила бумаги на столе и взглянула в глаза Виктору. – Я прошу твоего прощения…

— Я тебя уже простил… великодушно. – Виктор развел руками и улыбнулся.

— Не спеши. Ты еще не знаешь, о чем речь?

— Ну?

— Виктор, Софии… – твоя дочь.

Виктор почувствовал, будто ему на голову надели фен и включили на полную мощь. Во рту пересохло. Частый пульс застучал в висках. Окружающее потеряло реальные очертания, превратилось в декорацию к немой сцене.

Дверь кабинета с шумом распахнулась. Софи юркнула в объятия матери.

— Мама, он не выключил переговорник. – Она сверкнула злыми глазками в сторону Виктора. – В коридоре все пялятся на меня!

Виктор ткнул пальцем в красную кнопку селектора.

***

Элираз – командир танка в последний момент успел резко развернуть боевую машину так, что противотанковая ракета ударила по касательной и растратила огневую мощь, хлестнув осколками по броне. Танк не загорелся. Двигатель продолжал исправно вращать колеса, накатывающие на широкие гусеницы. Место запуска ракеты засекли. Осколочный снаряд клацкнул в горловине орудийного ствола. Танк продолжал движение, раскачиваясь на ухабах. Но орудие держало проем между двух кустов у подножья пологой горы на прицеле, невзирая на маневр. Наводчик ждал команды «Эш!*» (*Эш – огонь (иврит). Но наушники в шлеме молчали. Командир был без сознания. Его голова раскачивалась из стороны в сторону, ударяясь о металлические конструкции танка.

— Командир ранен! – Доложил один из членов экипажа.

— Слушай мою команду! – Прозвучал в наушниках голос Романа – заместителя командира. – Пересчитаться!

— Слышу! Слышу! Слышу! – Прозвучали по очереди голоса танкистов.

— Повреждения?

— Нет.

— Дизель? – В норме.

— Наводка? – Есть. – Прозвучал короткий диалог зама с бойцами.

— Эш!

Танк чуть подпрыгнул на месте, как огромный пес, лающий, натягивая поводок.

Роман отстранил лицо от прибора ночного видения, чтобы не повредить глаза вспышкой от взрыва. В следующее мгновение он увидел, как от взрыва два ни в чем не повинных куста разлетелись в стороны.

Надеюсь, также разметалось и то, что было между ними. – Подумал Роман.

Элираз все еще был без сознания. Его пристроили лежать поудобнее между неровностями танкового нутра.

— Влево тридцать! – Скомандовал Роман.

Танк взревел двигателем и навалился гусеницами на еще теплые камни. В следующий момент как раз справа разорвалась очередная противотанковая ракета. Вновь осколки хлестнули по броне.

— Вправо пятнадцать! Осколочный!

Очередной снаряд исчез за затвором орудия.

— Кондиционер сдох! – Доложил водитель.

— Как дизель? – Роман вращал перископ, пытаясь засечь место запуска ракеты.

— В порядке. – Последовал ответ водителя.

Это «в порядке» в наушниках было больше для поднятия настроения, чем для дела. По рокоту двигателя и вибрации корпуса всем было ясно, что движок пашет. Значит, Б-г даст, вытянет домой.

— Влево тридцать! – Скомандовал Роман.

Дизель взревел. Танкистов качнуло в сторону.

Огненный след от противотанковой ракеты в мгновение ослепил Романа через прибор ночного видения. Позади справа грянул взрыв.

— Прицел? – Роман зажмурился. Его глаза еще отказывались видеть.

— Есть прицел! – Послышался ответ.

— Эш!

Из ствола вырвался снаряд и устремился туда, откуда только что запустили ракету.

Прогремел взрыв. Роман прислонил лицо к перископу. Правая часть поля зрения была светло-зеленой и постоянно меняла интенсивность окраски. Это могло означать только одно, что справа и сзади что-то горит. Возможно, соседний танк.

— «Харголь (кузнечик иврит), здесь «Кодкод» (верхушка иврит), прием.

— «Кодкод», я – «Харголь», слышу. – Ответил Роман на запрос рации.

— Доложить обстановку!

— «Первый» ранен. Докладывает «второй». Поврежден кондиционер. Прием!

— Слушай мою команду.

Роман узнал голос командира танкового соединения.

— Слышу! – Подтвердил он.

— Двигаться курсом 120. Подавлять огневые точки противника. Вы прикрываете транспорт, слева от вас. Он заберет раненых.

— Вас понял… — Ответил Роман.

— Молчать и слушать!.. Как только транспорт отойдет, обеспечивать отход десантников по условному коридору. Держать связь с их командиром в диапазоне три. Если у них будут раненые или убитые, принять на борт. Как понял, «Харголь»?

— «Кодкод», здесь «Харголь». Вас понял.

— Держись, зам! Конец связи.

— Вправо двадцать пять! – Скомандовал Роман.

Очевидно, от резкого маневра боевой машины Элираз пришел в себя. Он попытался приподняться, но не смог. Командир шлепнул ладонью по колену заместителя и, указав на себя, продемонстрировал кулак с большим пальцем вверх. Это означало: «Я в порядке. Работай!».

Роман ответил командиру тем же знаком, не будучи уверен, что тот видит.

Впереди послышались автоматные очереди. Влажную черноту ливанской ночи разрывали огненные язычки из автоматных стволов. В приборе ночного видения они выглядели как белые пятна, от которых распространяются светло-зеленые волны, как круги на воде.

Повернув перископ влево, Роман обнаружил бронемашину на гусеничном ходу. На ее борту должны были укрыться раненые. Параллельным курсом слева от нее двигался еще один танк.

Роман, щелкнув переключателем, перевел рацию на диапазон десантников.

— «Барад» (град иврит), я «Харголь», прием! – запросил Роман.

— «Харголь», я «Барад», как слышно?

— Слышу.

— Видишь дом на сваях, прямо по курсу?

Роман покрутил колесико на приборе ночного видения. Впереди обозначился силуэт дома на бетонных сваях.

— Вижу.

— Теперь смотри справа пятнадцать. В развалинах соседнего дома огневая точка с крупнокалиберным пулеметом. Из-за него мы уже несколько часов не можем с земли подняться.

— Да, вижу. – Ответил Роман.

— Авиация не берется. Боятся наши задницы отбомбить. Так что выручайте.

В развалинах дома нарисовалось жирное бело-зеленое пятно, сопровождаемое голосом крупнокалиберного пулемета.

— Цель? – Спросил Роман.

— Есть цель! – Ответил наводчик.

— Берегите уши, ребята! – Бросил зам. в микрофон рации.

— Бронебойный и два осколочных, по мере захвата цели. Эш!

Три выстрела один за другим встряхнули танк с такой силой, что слетевшая с его брони пыль распространилась на десятки метров вокруг.

Развалины молчали. Дело сделано.

В прицеле прибора показались десантники, поднимающие на плечи носилки с ранеными.

— «Харголь»!  Здесь «Барад». Следите за развалинами. Даю сигнал к отходу.

— Здесь «Харголь». Вас понял.

— Внимание, – обратился Роман к товарищам. Не расслабляться. До дома еще далеко. Двигаться будем реверсом…

— Почему реверсом? – Возмутился один из бойцов.

— Почему? – Роман задумался. – Держать под прицелом дома.

— Но засада может оказаться и с другой стороны.

— И то верно. – Роман прикусил губу, задумавшись.

Вдруг Элираз похлопал зама по колену. Очевидно, он не мог говорить. Знаками подсказал оптимальное решение: двигаться передним ходом, развернув орудие в сторону, наружу от коридора отступления. Причем, так же должен двигаться второй танк, защищая коридор с другой стороны.

Взревел двигатель медицинского транспорта. Броневая машина развернулась и двинулась назад, к границе.

— «Харголь», вызывает «Барад»! – Послышалось из рации.

— «Барад», я «Харголь», слышу.

— Пошли!

Вереница десантников начала движение между двумя танками.

Казалось, прошла вечность, прежде чем в поле зрения перископа появилось проволочное заграждение на границе с Израилем.

Слева из-за гряды гор показался край солнечного диска. Боевые машины мягко вкатились в заполненное молоком утреннего тумана расположение танкового корпуса.

Роман, спрыгнув на землю с танковой брони, почувствовал, что ноги все еще трясутся от напряжения. Бойцы вытащили Элираза через башенный люк и уложили на брезентовые носилки. Оказалось, что у него осколочное ранение челюсти. Причем, осколок откололся от брони родного танка во время попадания ракеты.

— Привести себя в порядок и через полчаса — на разбор боя! – Крикнул Роману проходящий мимо офицер.

Роман отогнул липучку защищающую наручные часы.

«Без пяти восемь. Закурить? Нет. Успеется. Сначала…»

— Ребята! – Он почувствовал, что охрип. – Я – на доклад. А вы, как Элираза передадите, пройдите по повреждениям.

— Ладно! – Один из танкистов махнул рукой с высоты танковой башни.

Роман зашел в палатку, вытащил из своей сумки сотовый телефон, оглянулся по сторонам. И, убедившись, что никем не замечен, нажал кнопку ON. Аппарат подмигнул огоньками и предательски озвучил свою мелодию, подключаясь. Роман нажал кнопку под номером «один».

***

Многие завидовали Анне, жене Виктора. Быть туроператором престижного бюро путешествий, получать неплохую зарплату и при этом не падать с ног от усталости, считалось большим достижением не только среди репатриантов, но и среди коренных израильтян. Да, работа не пыльная. Но далеко не каждый желающий отвечает требованиям, предъявляемым к работнику. Нужна внешность, не вызывающая отвращение, умение одеваться, культура поведения, а также отличное знание языков.

Анна занимала это рабочее место по праву. В свои «почти сорок» прекрасно выглядела, всегда была элегантно одета, умело накрашена и аккуратно подстрижена. Даже в самое жаркое время не позволяла себе ходить в шлепанцах или тапочках-растоптаях, как делают коренные израильтянки. Была убеждена, что женщина всегда должна являться на работу в туфлях на каблуке. Анна так и делала. Ноги всегда выглядели стройнее и в брюках, и в юбке. Но на стрижке и каблуках далеко не уедешь. Женщина  прекрасно владела ивритом, английским и французским, кроме родного русского, который сегодня в Израиле стал важнейшим иностранным языком.

Она работала в этой фирме уже более пяти лет. Отношения с сотрудницами —  «израильтянками» большой теплотой не отличались. Эти дамы Толстого и Достоевского не читали, зато чувствовали за собой право учить и поучать только потому, что культурные образованные люди рядом с ними говорили на иврите с акцентом. И этот акцент, вместо того, чтобы вызвать уважение раздражает и позволяет относиться к взрослым людям как к маленьким детям.

Единственным человеком, с которым приятно общаться, была Наташа Береговая, ныне – Натали Берг. Всегда в хорошем настроении, опрятна, красива, энергична. На колкости и едкости нерусскоязычных сотрудников отвечала снисходительной улыбкой, от чего те просто зверели. Начальник конторы пробовал подрулить к ней. Но Наташа, без кокетства и намеков сказала ему громко и отчетливо:

— Я не за-ин-те-ре-со-ва-на. Ясно? Или повторить в письменном виде?

Босс был шокирован. Но увольнять Натали не рискнул. Она же продолжала вести себя как обычно, хотя одержала явную победу и могла бы из босса если не веревки вить, то, во всяком случае, потребовать повышения зарплаты.

Шла вторая ливанская война. Лето 2006 не обещало подъема туристического бизнеса. Наоборот, он медленно шел ко дну. Заказов из-за границы не было. Все, кто хотел убежать из страны, сделали это в первые дни войны. Иногда в агентство обращались жители северных районов. Уставшие от войны люди искали возможности переехать в Беэр-Шеву или Эйлат подальше от воя сирен и разрывов ракет.

В целях экономии большинство сотрудников были отправлены в отпуск. Оставались лишь две подруги Анна и Натали.

Было без пяти восемь. Натали уселась в кресло с подлокотниками и включила компьютер. По нижней части экрана поползла темно-синяя полоса. Не успела она достигнуть края экрана, как зазвонил мобильный телефон.

— Ой! – Вскрикнула Натали и запустила руку в маленькую сумочку в поисках мобильника.

— Алло! Алло! Да-а!

— Мама, это я, – ответил Роман.

— Ой! Ромочка! Как у тебя дела? Ты охрип. Простудился?

— Нет. Все в порядке. Не волнуйся.

— Как вы? Все в порядке?

— Да что мы-то. Мы здесь. Это ты там воюешь… Я волнуюсь. Ночей не сплю!

— Не, мам, не воюем. Так маневрируем туда – сюда. Ничего опасного. Не беспокойся.

— Ромчик…

— Мам, не могу больше говорить. Нельзя нам. Пока.

Натали посмотрела на табло мобильника, еще раз приложила его к уху, снова посмотрела. И только потом набрала номер телефона.

— Алло! Саша? Ромочка звонил. Все в порядке. Да. Не знаю. Да. Говорит, маневрируют. Вот так. Да. Ну, все. Давай!

— Старший? – Спросила Анна, глядя на монитор своего компьютера.

— Угу.

— Все в порядке?

— Порядком это назвать нельзя… В танке, лицом к лицу с врагом… Это не порядок.

— Но он, ведь солдат. – Голос Анны прозвучал неуверенно.

— Солдат? Да. Солдат. Танкист. Для правительства это нормально, что солдат идет воевать… для правительства. Но не для меня.

— Так всегда было и будет. Солдаты воюют. Армия для того и существует, чтобы воевать.

— Знаешь, тебя с твоей пропагандой прямо в Кнессет посадить.

— Разве я не права?

— Понимаешь. Здесь в Израиле все в ином свете. Читала в детстве «Волшебник изумрудного города»?

— Конечно.

— Гениальная вещь! Надеваешь зеленые очки, и мир меняется в одно мгновение. Стекляшки становятся изумрудами… Так же и здесь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты жила в Питере, а я в Москве. Мы много раз видели солдат. Для нас с тобой это была безликая масса, армия людей, призванных на Кавказе и отправленных служить в центр страны. А наши москвичи служили на Кавказе. Кстати, никогда не задумывалась, почему?

— Нет. Но в Питере, действительно, в стройбате служили одни кавказцы.

— Очень просто. Если пришлось бы использовать армию против «внутреннего врага». – Натали указала себе в грудь. — Кавказцы будут более эффективны против москвичей, чем москвичи против москвичей.

— Гениально! Наташка, тебе надо было мужиком родиться!

— Ты что, лесбиянка, что ли?

— Не знаю. Не пробовала.

— Ладно. Слушай дальше. В Израиле армия — не абстрактная масса людей.  Это наши дети, дети наших друзей, соседей и сотрудников. Это конкретные дети конкретных родителей, которые вместо того, чтобы трястись на дискотеках и тискаться с девочками по углам, пошли на войну умирать и проливать кровь.

Натали отвернулась, скрывая слезы. Анна тоже почувствовала, как комок подкатил к горлу.

— Я выращиваю еще одного сына. Он еще школьник. Но уже заявил, что хочет быть десантником. И удержать его я не сумею.

— Может и не надо удерживать-то. Они мужчины. Для них это важно. – Анна не была уверена в справедливости собственных слов. Но ждала реакции подруги.

Натали медлила с ответом. Ее пальцы бежали по клавиатуре компьютера, только резче, чем обычно.

— Приехав в Израиль с маленькими детьми на руках, мы взяли на себя колоссальную ответственность… — Ответила она.

— Родители должны нести ответственность за судьбу детей.

— Именно… Поэтому все мои подруги уехали в Штаты и Канаду. Их детей никто не бросит на амбразуры дотов. А наше правительство говорит сначала: «Идите, умирайте за Родину», а потом: «Мы ошиблись. Уходим в отставку».

— Мы не любим правительство и презираем политиков. – Анна улыбнулась. —  Все решения принимаем в штыки. Это естественно. Правительство, вернее, правитель может заставить любить себя. Но для этого народ нужно загнать в лагеря и держать в страхе, методично истребляя. Этот урок истории нам уже преподали.

— Ой, Аня, хватит! Политика — удел мужчин. – Натали открыла косметичку и посмотрела в маленькое зеркальце — оценить степень повреждения грима эмоциями. – Скажи лучше… Никогда тебя не спрашивала. Почему у вас с Виктором нет детей?

Анна покачала головой. Улыбка на ее лице была больше проявлением отчаяния.

— Ты – моя подруга. Тебе прощаю. А знаешь, как израильтоски задают этот вопрос?

— Ну?

Анна вскочила с кресла и, встав посреди кабинета, начала представление.

— Они не говорят. Почти кричат!

— Они так разговаривают. – напомнила Натали, улыбаясь.

— Что? У вас нет детей? – Анна попыталась скопировать, как израильтяне жестикулируют при разговоре. – Что случилось? Жалко денег? А-а-а, знаю. Твой муж отказывается спать с тобой. Верно? – Анна плюхнулась в кресло и закрыла лицо руками.

— Да, уж. – Натали покачала головой. С тактом у них напряженка.

— А, ведь, не знают суки, что это трагедия всей моей жизни, что я по ночам плачу в подушку. Суки! Суки! Суки! Ненавижу!

— Нам так трудно любить друг друга и так легко ненавидеть. Где-то я это не то читала, не то слышала. Ань, но они не виноваты, что у тебя нет детей.

— Я виню их в жестоком отношении ко мне, моему горю.

— Поверь, это не по злобе, по глупости.

— Утешила!

— Мы с Сашей были в Америке. Однажды я стала свидетелем столкновения двух автомобилей на перекрестке. Чернокожий водитель заявил о твердом намерении сначала совершить с интеллигентного вида белым «обидчиком» половой акт в извращенной форме. Затем вытащить его вонючие кишки и выбросить собакам. Знаешь, что ответил второй участник аварии?

— Ну?

— Ай лав ю ту (я люблю тебя тоже англ.)

— Гениально! – Анна восхищенно покачала головой. – Надо взять на вооружение.

— Я взяла. Причем давно. Работает безотказно.

— Я за болтовней не ответила на твой вопрос…

— Можешь не отвечать.

— Нет уж. Отвечу.

— Не хочу слушать. Не буду. Не-а! – Натали улыбнулась.

— Будешь слушать. А то сделаю с тобой то, что чернокожий водитель обещал белому.

— Страшно. Слушаю внимательно.

— У нас… нет… детей… не потому, что мой муж… не… спит… со мной.

— Ясно, ясно. – Натали выставила ладони вперед, будто опасаясь, что подруга передумает и претворит в жизнь свою угрозу.

— Теперь моя очередь спрашивать.

— Давай. – Ответила Натали басом.

— Какого черта вы приперлись в Израиль, да еще с маленькими детьми? С твоим знанием английского…

— Слушай! – Перебила Натали. – Мы сорвались оттуда, потому что я устала таскаться по магазинам и видеть пустые прилавки. Надоело чувствовать себя героиней, достав палку колбасы. Не знаю, кто виноват, кому я должна предъявить счет за лучшие годы жизни, проведенные в обществе, которое диктовало мне, что читать и как думать, куда ездить и чем питаться!

— Прошлое мы изменить не можем. – Анна развела руками.

— Но не это главное, подруга.

— А что?

— Саша… Саша хотел ехать… Я поняла, что не может оставаться.

— Почему не в Америку?

— Америка, Америка. Ты была? – Натали сверкнула взглядом.

— Нет.

— В Америке… все лживо.

— Ну, прямо!

— Лживые американские улыбки. Кассирша падает с ног от усталости. Но по долгу службы улыбается в тридцать два зуба и спрашивает у клиента: «Как прошел твой день?». Когда увидела, меня чуть не вырвало. Ведь ей на него и его день, по большому счету нас…

— Ясно, ясно. – Перебила Анна. – Но это лучше, чем кислые рожи и хамство советских торговых работников.

— Много лет прошло. Позабыла я уже это хамство.

— Что еще?

— Еще там лживые продукты. Овощи и фрукты огромные, красивые. Но вкуса и запаха лишены. Помнишь, в плацкартном вагоне поезда… Кто-то разрежет свежий огурчик вдоль – весь вагон нюхает, да слюнки пускает.

— То же с вареной картошечкой, посыпанной укропчиком…

— И свиными шкварочками!

— Все! Больше ни слова об этом. Я на диете.

— Я тоже.

— Насчет Америки выяснили. Что здесь? – Лицо Анны стало серьезным.

— Должна тебе рассказывать, что здесь? – Элегантно выщипанные брови Натали поднялись, обозначив крайнее удивление.

— Да.

— Рассказываю. – Натали закинула ногу на ногу и начала чуть раскачиваться, будто читая сказку. – Здесь нет Арбата и Третьяковки. Женщины носят брюки так, чтобы из-под них торчали трусики. А мужчины…

— Что мужчины? – Анна с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

— Мужчины грызут ногти и чешут яйца. – Натали состроила обиженную гримасу.

— Это не просто так. – Анна погрозила пальцем. – Психологи считают, что темпераментные мужчины таким образом проверяют, что хозяйство на месте и что они все еще мужчины.

— Ясно. А почему ногти грызут?

— Теория об этом умалчивает.

— Дура! Чтобы яйца не поцарапать!

Женщины дружно расхохотались.

— И все же, — не унималась Анна, — ты довольна жизнью в Израиле?

— Знаешь, я ищу достоинства. Недостатки вылезают и режут глаза сами.

— Ищешь. А ты знаешь, какие бабки зашибают наши с тобой однокашницы в Москве, со знанием иностранного языка?

— Ну, вот. И ты про бабки.

— А тебе они отвратительны? С хорошими бабками в Москве и веселее, и культурнее.

— Культура человека не зависит от его окружения.

— Браво! – Анна похлопала в ладоши.

— Что же касается бабок, имею сообщить следующее. Финансовое благополучие страны не определяется количеством миллиардеров.

— Так, так.

— Оно определяется уровнем жизни среднего гражданина… За то, что в Израиле разведенная учительница младших классов с двумя детьми на руках может позволить себе машину, четырехкомнатную квартиру, и ежегодные поездки за границу, я снимаю шляпу перед этой страной, воюющей на два фронта и не имеющей никаких, никакушеньких полезных ископаемых!

— Красиво излагаешь!

— Теперь твоя очередь, подруга. Давай. Колись.

— Колюсь. У меня все не так просто, как у тебя. Там, в Питере, давали понять, что я чужая, хотя чувствовала себя дома. А здесь, говорят, что я дома, хотя чувствую себя чужой. Жизнь проходит как телесериал, в котором я – зритель, а не участник… Рада уйти с работы домой. А дома… жду, когда уйду на работу.

— Плохо дело-то! С Виктором не ладится?

— Не ладится? Можно сказать и так. Но не в нем дело, во мне. Меня преследует чувство вины за то, что у нас нет детей.

— Есть надежда?

— С каждым годом все меньше и меньше.

— Да. Не просто, подруга, не просто. Не думала от него уйти?

— Уйти? Что за ерунда. Я… люблю его.

— Убеждаешь меня или себя?

— Наташа! Как ты можешь?!

— Могу! Сомнение, неуверенность и угрызения совести не прибавляют красоты женщине. Женщина должна быть уверена!

— В чем?

— В том, дорогая, что она любима, единственна и неповторима… Ты была откровенна со мной сегодня. Отвечу тебе откровенностью. Мы были молодой парой с маленькими детьми. Саша крутился на черном рынке. Тогда это называлось фарцовкой, теперь — бизнесом. У нас была хорошая квартира в центре Москвы, машина и дача. Вроде, все при всем.

— Но однажды…

— Точно! Однажды Саша явился домой какой-то странный, задумчивый. Позвал меня в кухню и заявил, что больше оставаться в России не может, ему все опротивело. Хочет ехать в Израиль.

— Знакомая история.

— Это не главное. Слушай дальше. Я впала в ступор. А он сказал, что если

не захочу, один не поедет. Останется со мной, чего бы это ему ни стоило. И вот тогда, в эту секунду я почувствовала, что любима, важна, необходима. Это его заявление было важнее тысяч признаний в любви и дороже «миллиона алых роз». Согласилась ехать с ним, причем не только в Израиль, хоть на край света… И вот мы здесь. Живем, воюем. Как все.

***

День пролетел быстро. После нескольких плановых операций оставались такие мелочи, как вскрытие трахеи для аппаратного дыхания в отделении реанимации и консультации в терапии. Каждый рабочий день завершает вечерний обход хирургического отделения. Это возможность подытожить работу за день и подготовить отделение к несению дежурства на завтра. Обход уже приближался к последней палате, как у одного из пациентов возобновилось кровотечение из расширенных вен пищевода.

Сорокалетний религиозный мужчина с циррозом печени, что называется, угасал на глазах. С трудом успевал переводить дыхание между рвотой. Причем рвал он не чем-нибудь, а чистой кровью со сгустками. В такой ситуации смерть от кровопотери может наступить в считанные минуты.

— Валиум! – Скомандовал Виктор, предполагая затормозить сознание пациента на время введения специального зонда. Но, видя,  как больной слабеет на глазах, крикнул:

— Не надо валиума! Всю кровь первой группы сюда! Быстро!

Две медсестры засуетились вокруг. Надувная манжета обняла литровый пакет с прозрачным раствором. Нажатием специальной кнопки медсестра установила давление в манжете на 30. Жидкость в бюрете с частого капанья перешла в тонкую струйку.

— Блэкмор-зонд! – Скомандовал Виктор.

Ему вручили довольно толстый резиновый зонд.

— Проверить баллоны!

Виктор подсоединил большой шприц к специальному клапану и нажал на поршень. На конце зонда раздулся баллон размером с голову новорожденного. Его задача удерживать зонд в желудке.

Внесли первую порцию крови и сходу подсоединили к капельнице.

— Манжету! Манжету! Кровь переливать под давлением! – Прошипел Виктор.

Он раздул второй, продолговатый, похожий на длинную сардельку баллон.

— Будем надеяться, что это придавит все кровоточащие вены. Иначе… — Виктор плеснул на конец зонда обезболивающий гель и несколькими резкими движениями направил конструкцию в ноздрю пациента.

— Дышать! Дышать! Не дергаться! Дышать! – Кричал он пациенту.

А тот был уже слишком слаб, чтобы дергаться. Даже начал закатывать глаза.

— На месте! – Констатировала медсестра.

— Раздули нижний баллон. Зонд перекинули через специальный кронштейн над кроватью и натянули.

— Дышать! Дышать! – Вновь крикнул Виктор.

Несчастный, прикрыв глаза, дал понять, что слышит и старается.

— Раздуть верхний баллон. Все хватит! – Скомандовал Виктор.

Из ноздрей пациента хлынула густая венозная кровь. Значит, второй баллон на месте и давит где надо.

— Фиксировать! – Сказал Виктор уже спокойнее. – Кислородную маску, смеситель поставить на сто процентов. Подсоединить сердечный монитор. После четвертой порции крови взять контрольные анализы.

Желудок промыли через зонд ледяным физиологическим раствором, подсоединили к специальному отсосу. На конец зонда, перекинутый через колесико кронштейна, подвесили груз, чтобы держать всю конструкцию в состоянии натяжения.

Только войдя в ординаторскую, Виктор почувствовал, что смертельно устал за день.

Зазвонил телефон.

— Алло! – ответил он. – Вторая хирургия, Виктор.

— Как дела, Виктор?

— Бывает лучше. – Виктор узнал голос профессора Вайсенберга, руководителя отделения.  –  В шестой палате лежит пациент с циррозом печени…

— Райхер. – Проявил осведомленность профессор.

— Кровил повторно из вен пищевода.

— Сильно?

— Как из крана.

— Ну и?

— Поставил Блэкмор-зонд. Кровотечение пока остановилось.

— У меня в шкафу лежит запасной совершенно новый Блэкмор. Знаешь, баллоны иногда лопаются…

— Повторного кровотечения этому господину не выдержать. Не уверен, что вытащу его после сегодняшнего. Его может спасти только срочная пересадка печени.

— Как раз об этом и хотел тебе сообщить. Ты знаешь, есть раввин из Бней-Брака, который занимается решением медицинских проблем ультра религиозных.

— Кто ж его не знает!

— Так вот. Он уже организовал пересадку печени в Бельгии. Завтра больного заберут самолетом санавиации. Сопровождать будут два врача-бельгийца.

— Ясно. – Виктор вздохнул и посмотрел на часы. Он уже знал, что прозвучит в следующей фразе босса.

— Прошу тебя подготовить всю документацию на английском.

— Хорошо, – ответил он неискренне бодро.

— Спасибо! Бай!

Раньше восьми дома не видать. – Подумал Виктор. – Черт! Как ломит спина! Хрен с ней, со спиной! Я сегодня узнал, что у меня дочь. – Он подошел к окну. Вдали светились огни города. В квартирах высотных домов, наверное, уже поужинали и смотрят телевизор. —  Я ее не воспитывал, — Виктор вернулся за стол, — ни разу не сводил в цирк или на аттракционы. Ни разу не проверил уроки. Не поцеловал в лобик перед сном. Почему? Как это случилось? Как? Элла тащит все невзгоды одна. Уже много лет. Почему не искала меня? Почему?

Виктор сам не заметил как, но оказался у стеклянных автоматических дверей нефрологического отделения. Чиркнул магнитной карточкой в щели контрольного устройства. Двери бесшумно распахнулись.

— Кто вызывал хирургов? – крикнула одна из медсестер, увидев Виктора.

— Никто не вызывал, – ответили из диализного зала.

— Пришел проведать пациентку. Софи Лев…

— Софи прошла диализ утром. Следующий – через два дня. – Ответили ему.

— Как работает новый шунт?

— Шула, как шунт у девочки? – Крикнула та же медсестра в глубь зала.

— В порядке, – послышался голос в ответ.

Нет. Больше моей дочери шунт менять не будут, – думал Виктор проезжая под шлагбаумом на въезде в медицинский центр. – Я спасу ее! Спасу!

Он спешил домой поделиться впечатлениями с Анной. Они были так близки, едины духом, что об отрицательной реакции жены Виктор даже не думал.

Вечерняя пробка на трассе Геа в направлении Ришона была невыносимой. Особенно движение замедлялось в тех местах, где две асфальтовые полосы сливаются в одну. На путь, который можно проделать за пятнадцать минут, Виктор потратил час.

Он повернул ключ и открыл дверь. Из квартиры повеяло запахом тушеных овощей, свежего мелко нарезанного салата и чего-то еще. Все это вместе и был желанный запах дома.

Анна сидела на диване перед телевизором, уютно поджав ноги, и смотрела очередную российскую  теленовеллу.

— Привет! – Сказала она и улыбнулась. Ее улыбка светилась спокойствием и теплом. – Переодевайся. Ужин готов.

Виктор разделся и подставил изнывающую от усталости и болей спину под мягкие струи горячего душа.

Нет, – думал он. – Не сегодня. Не сейчас. Сам еще не готов к разговору.

Виктор, в отличие от многих своих сотрудников, не принимал на ночь снотворного. Таблеткам предпочитал горячий душ, полстакана коньяку и секс. В эту ночь привычная «снотворная» комбинация не сработала. Он проворочался с боку на бок до самого утра, но уснуть так и не смог.

Звон будильника положил конец его мукам. Ежедневный ритуал: чистка зубов, душ, бритье, кофе, сигарета вернули в рабочее состояние. Анна начала собираться на работу вслед за ним.

— Я продолжаю надеяться, что эта каторга когда-нибудь кончится. И мы сможем перевести дух, – бросила она вслед Виктору, идущему к двери.

Отделение заступило на дежурство по приемному покою. Пользуясь временным затишьем, Виктор зашел к профессору. Постучал в дверь и, не услышав ответа, приоткрыл ее.

Профессор разговаривал по телефону, «на высоких тонах».

— Если эта особа явится еще раз или хотя бы позвонит, обращусь в полицию. Да! Так и передайте! Все!

Профессор жестом предложил Виктору кресло возле стола.

— Это. – Он указал пальцем на телефон. – Произошло еще до твоего прихода. У нас лежала больная с метастазами рака толстой кишки в печени. Их выявили на операции.

— Ясно. – Виктор кивнул.

— В печени живого места не осталось. Узел на узле. Мы все мялись как ей сообщить, что прогноз нулевой. Объявилась ее родная сестра и начала умолять… Не умолять! Звонила по сто раз в день, писала письма, даже вставала на колени, чтобы ее сестре не открывали правду. «Дело закончится прыжком в окно», – угрожала она.

— Ну и?

— Больную быстренько выписали, не объяснив, как положено или объяснив, как не положено…

— Как это?

— Это всем нам урок, на всю жизнь! Через пару месяцев пациентка явилась в отделение вся желтая, еле держась на ногах. И спрашивает:

— Кто дал вам право решать вопрос моей жизни и смерти?! Если бы сказали, что жить осталось три месяца, продала бы дом, который стоит два миллиона долларов, и поехала в кругосветное путешествие на океанском лайнере. Мечтала всю жизнь. А что теперь? Иду в отделение для безнадежных, подключаться к капельнице с наркотиками. А сестра завладеет домом после моей кончины!

— Я был готов сквозь землю провалиться… Больная умерла. Но ее сестра продолжает нас преследовать. Угадай, что она хочет?

— Привлечь вас за то, что скрыли от ее сестры правду.

— Браво, Виктор, браво. – Сказал профессор очень грустно.

— Чем может кончиться дело?

— До суда не дойдет. Больница выплатит этой суке компенсацию тысяч сто – двести шекелей… Да. Я слушаю тебя. – Профессор откинулся на спинку кресла и закинул ногу на ногу.

— Я по личному делу, — начал Виктор.

— По личному? – Профессор развел руками. – С тех пор как ты начал работать у нас, ни разу не обращался ко мне по личным делам. Ну?

— В нефрологии получает диализ девочка с поликистозом почек.

— Ну.

— Она ожидает пересадки почки. Но вот уже год подходящей почки найти не удается.

— Так. А что ее…

— У матери одна функционирующая почка… Братьев, сестер нет.

— А отец?

— Отец… — Виктор улыбнулся. Он никак не ожидал, что это заявление может доставить такое удовольствие. – Ее отец – я.

Профессор медленно переместил очки в тонкой оправе с носа на лысину. Вслед за очками вверх поползли седые брови.

— Вот это да! – Он восхищенно покачал головой. – Просто мексиканский сериал! Жена твоя знает?

— Жена? Знает. – Виктор постарался произнести это слова как можно увереннее.

— Как это ты так просто говоришь «знает».

— Просто или непросто, такой факт скрыть от жены невозможно. Да и ненужно… скрывать.

— Невозможно?

— Невозможно.

— Возможно. Даже очень возможно.

— Как это? – Искренне удивился Виктор.

— Ты еще молод. С годами постигнешь и эту науку. Можно держать этот факт в тайне от жены. Поддерживать связь с параллельной семьей, не подвергая риску основную.

— Риску? – Виктор улыбнулся.

— Чего тут смешного? Или твоя семейная жизнь вне опасности при любом раскладе?

— Не знаю. Не думал об этом.

— Не думал? А надо думать. – Профессор встал и подошел к окну. – Мы по роду работы большую (сделать ударение на о) часть суток находимся вне дома. Доходим до такого скотства, что высокая температура у больного тревожит нас больше, чем температура у наших детей, лежащих с гриппом дома! Судьба нам мстит жестоко за это. Мы задолжали близким заботу, внимание, улыбку, поцелуй перед сном. И долг этот никогда не вернуть. Никогда! Потому можно было не травмировать жену таким сообщением. Поберечь ее.

— Это не для меня. – Усмехнулся Виктор.

— Ах, мы идеали-и-исты! – Профессор развел руками. – Стой! – Он прицелился пальцем в лицо Виктору. – Не хочешь ли ты сказать, что собираешься этой девочке…

— Отдать почку, – добавил Виктор и выразительно кивнул.

— Так! – Профессор вернулся в свое кресло и провел ладонью по лбу. – Так.

— Как отец, я идеальный донор. – Виктор широко улыбнулся.

— Вот что я скажу тебе, идеальный донор… Пересадка почки – шанс для девочки, лучше которого придумать невозможно. Но…

— Какие могут быть еще но? – Виктор развел руками.

— Не перебивай! Но… — Профессор поправил стопку бумаг на столе. – Что будет с тобой, Виктор, с твоей карьерой? Ты думал о последствиях операции… для тебя?

— Последствия операции… — Виктор, улыбаясь, посмотрел в потолок. – Чувство неописуемого счастья от спасения жизни собственной дочери.

— Да, да, конечно, да. Но тебе предстоит перенести операцию, после которой еще надо будет придти в себя.

— После лапароскопического удаления почки выходят на работу на третий день.

— Нам обоим известно, что это теория, сказочки для пациентов. После такой процедуры надо еще встать на ноги. Кроме того. Не забывай, что ты не канцелярский служащий, который сидит на заднице и щелкает по клавишам компьютера. Ты – старший резидент хирургического отделения ведущего медицинского центра страны! – Профессор хлопнул ладонью по столу. – Должен стоять на операциях, носиться по больнице: из приемного покоя в отделение, из отделения – в операционную и обратно. – Профессор прочертил пальцем в воздухе траекторию воображаемого пути. — Не спать ночами во время дежурства! И так каждый день!

— Возьму больничный на пару недель, и все.

— Больничный… больничный. – Профессор задумался. – Больничный. – Он взял со стола лист с каким-то текстом, заглянул в него и пристроил в стопку бумаг. – Сколько лет ты в отделении?

— Шесть.

— Брал больничный хоть раз за эти годы?

— Нет. – Виктор удивился собственному открытию. – Ни разу.

— Пахал с гриппом, температурой и болями в спине?

— Как все. – Виктор пожал плечами.

— Правильно. Ибо наше отделение — это участок фронта, в котором не должно быть бреши.

— Понимаю.

— Не сомневаюсь, что понимаешь. Но хочу, чтобы ты понял и меня тоже… Я не могу оставить отделение без старшего резидента. Если выпадешь из рабочего графика, другой займет твое место и больше его не уступит. У меня два кандидата, готовые выйти на работу в любую минуту… Для тебя это не только отдать почку, но и пожертвовать карьерой, для которой ты потратил годы и неимоверные усилия.

— Работа, карьера, карьера, работа. Почему эти понятия для нас выше всего… всего человеческого?!

— Потому, что это хирургия, уважаемый! – голос профессора прозвучал сердито. – Она забирает у врача все: время, силы, здоровье, семейную жизнь, все! — Профессор швырнул очки на стол.

— И ничего не дает взамен. – добавил Виктор.

— Виктор! – Профессор покачал головой. – Сейчас ты меня рассердил по-настоящему! От тебя не ожидал услышать такое! – Профессор вскочил с кресла и начал расхаживать по кабинету. – Но если нуждаешься в объяснении, изволь. Эта профессия требует от человека очень многого. А дает взамен то, что огромно, неизмеримо — право решить за пациента, где пройдет и сколько продолжится линия его жизни. Право с ножом в руках вторгнуться в пределы его организма. Этого недостаточно? По-моему, более, чем…

— Мне нечего возразить.

— Я рад.

— Но Вы, профессор, никогда не спрашивали себя, почему родные и близкие должны страдать во имя наших профессиональных амбиций? Когда моя мать умирала в терапии, я дежурил в отделении. Нельзя было оставлять брешь в обороне.

— Ты никогда не рассказывал об этом, – голос профессора стал тише.

— Можно подумать, что у нас было время для разговоров!

— Не было. А жаль. Но, раз уж начал рассказ, продолжай.

— Никогда не забуду этого дежурства. Весь вечер занимался с больным, у которого началось кровотечение из язвы желудка. Несмотря на промывания ледяной водой и переливание крови, кровотечение не останавливалось. В два часа ночи решил оперировать. Надо было раньше. Открыл желудок, сумел остановить кровотечение. Ситуация не успела выйти из-под контроля. После операции сообщили, что моя мама умерла в отделении этажом выше. Меня не было рядом с ней в последнюю минуту. С тех пор несу эту ношу собственной вины.

— Соболезную. Но давай рассмотрим ситуацию с другой стороны. Оставим семейную трагедию. Вернемся к твоему дежурству. Еще одно дежурство, еще один пациент, которого ты оперировал. И не просто оперировал, а спасал ему жизнь. Причем, в два часа ночи, на исходе собственных сил.

— Рутина.

— Рутина? Если для тебя это рутина, мне очень жаль. Но для пациента это было самым существенным событием в жизни. Для него ты был судья и прокурор в одном лице. Ты, и никто другой приговорил его к жизни и привел приговор в исполнение безукоризненной работой.

— Убедительно. Но, как оправдать себя за то, что не закрыл глаза матери?

— Иногда ситуация лишена пропорций. Да какие вообще пропорции в нашей профессии? Никаких! Годы проходят. Нет, летят быстрее, чем мы можем это почувствовать и осмыслить. Что я помню за последние десять лет? Работу: операции, обходы? Нет! В памяти остались только поездки за границу, отпуска и семейные торжества.

— Услышанное только подтверждает правильность моего решения. Не допущу более свинского отношения к родным. Хватит! Наконец-то я могу сделать что-то конкретное, весомое для родного человека. И сделаю!

— Виктор, не теряй чувства реальности. Если вылетишь из медицинского центра, шансы найти работу в другом месте невысоки. И еще одно. Ты в самом конце резидентуры. Еще год и получишь звание врача-специалиста. А если нет… — всю оставшуюся жизнь будешь нести чувство лузера*  (*Лузер – проигравший (англ.). Сможешь жить с этой отравой?

— Да. – Виктор глубоко вздохнул.

— Не убедил тебя?

— Нет, профессор. Спасибо за беседу… Просто не могу иначе.

— Тогда позволь пожать твою руку. – Профессор крепко сжал ладонь Виктора, а потом дружески хлопнул по плечу. – Иди. Тебе надо готовиться к операции.

***

Виктор спешил домой. Не терпелось поделиться переживаниями с самым близким человеком.

От волнения руки тряслись. Ключ никак не хотел попадать в замочную скважину. После двух поворотов дверь отворилась.

— Вик, что так рано? – Услышал он голос Анны из глубины гостиной. – Я не привыкла, что ты приезжаешь еще до вечерних новостей.

— Прячешь любовника в шкафу?

— Он выпрыгнул в окно, дорогой.

— Зря. Я бы его выпустил через дверь.

— Как благородно!

Анна подошла вплотную к Виктору и положила руки на плечи, как в медленном танце.

— Что-то случилось? – она заглянула в глаза мужу. – Ты сегодня выглядишь необычно.

— Да… — Виктор снял руки Анны со своих плеч. – Давай сядем.

— Поешь сначала. Ты же голодный.

— Нет. Не сейчас… Потом.

Они сели за мраморный столик в кухонном отсеке.

— Ань, — начал Виктор неуверенно, — ты – моя жена… и я люблю тебя…

— Правда? Я предпочитала бы другой порядок слов: я тебя люблю и ты моя жена. – она улыбнулась. – Но и за то спасибо.

Виктор поднялся со стула, прошел до окна, посмотрел на белокаменное жилое здание, что напротив, и вернулся на свое место.

— Извини, перебила тебя… Вступление пугает…

— Прошли вместе огонь и воду, — продолжал Виктор, — нам нечего больше бояться.

— Продолжение еще страшнее вступления. – Анна покачала головой. – Опять перебиваю. Все! Молчу!

— До нашей встречи с тобой… — Виктор посмотрел Анне в глаза и грустно улыбнулся. – Знаешь, мне кажется, что мы уже прожили целую жизнь вместе…

— Ни на секунду не жалею об этом. – Ответила Анна чуть слышно.

— Да… и я… Я тоже. – Виктор отвел глаза в сторону. – Еще до того, как мы с тобой познакомились, я встретился… у меня был роман с одной женщиной… но это не важно сейчас. Короче, оказалось, что у меня есть дочь. – Виктор почувствовал облегчение и потому улыбнулся.

Анна покачала головой и развела руками.

— Симпатичная девчушка, – продолжал Виктор, желая предотвратить истерику жены.

— Да. Дочери больше похожи на отца, чем на мать, – сказала Анна задумчиво. Я… Я не знаю, что тебе сказать. И надо ли… Просто продолжай. Я слушаю. – Ее глаза наполнились слезами.

— Они живут здесь, в Израиле… вдвоем.

— Я начинаю понимать. – Голос Анны стал чужим, официальным. – Девочке нужен отец, а ее матери – муж.

— Об этом речь не идет, – сказал Виктор очень тихо.

— Речь идет, мой дорогой! И не только об этом! О параллельной семье и материальной поддержке. Нет! Нет! – Анна приложила ладонь ко лбу. – Какая там поддержка?! Речь идет о том, чтобы забрать все.

— Аня! – Виктор покачал головой.

— Где они были, когда мы питались одними помидорами? Где они были, когда ты готовился к экзамену, чтобы эта страна… — Она указала пальцем в окно. – Признала тебя врачом? Их не было. Но они появились сразу, как только мы встали на ноги. Когда тебе остался только год до окончания резидентуры, которая, мне казалось, не закончится никогда! Они появились именно сейчас, чтобы забрать все! – Анна подошла к окну. – А знаешь что? – Сказала она более спокойным тоном. – Я не удивлена. Совершенно не удивлена. Давно перестала верить в доброе начало в людях.

— Все сложнее, чем ты думаешь.

— Что? Что может быть сложнее? Ты меня заинтриговал, дорогой. Я слушаю, – Анна вернулась за стол.

— Да. Еще сложнее, – подтвердил Виктор.

— Ой! Давай, говори! Нет у меня сил на твои загадки!

— То, что произошло между мной и этой женщиной тринадцать лет назад, закончилось, прошло. Понимаешь?

— Но есть прекрасное продолжение. Вернее, результат.

— Не понял. О чем ты?

— Чего ты не понял? Эта связь принесла плод – девочку.

— Да. – Виктор развел руками. Уж и не знаю, как это назвать, счастьем или трагедией.

— Лично для меня — это трагедия. – Анна поджала губы, пытаясь удержаться и не расплакаться.

— Все эти годы у меня не было никакой связи с Эллой.

— Ее зовут Элла?

— Да… А девочку – Софи.

— Это Софья или София. – Сказала Анна задумчиво. – Как она выглядит?

— Кто?

— Элла! – Анна зло посмотрела в глаза Виктора. – Элла эта твоя! Что девочка симпатичная, я уже слышала.

Виктор вспомнил, повзрослевшее лицо Эллы, ее глаза, полные тревоги.

— Какое это имеет значение? – Виктор поморщился.

— Что тебе сказать? Я… Я шокирована. Не скрою. Нужно время оправиться от такого удара. Если это вообще возможно. С другой стороны, мне придется считаться с твоими чувствами к ребенку. Но не к ее матери, слышишь. Запомни это!

— Спасибо тебе за эти слова.

— Мне не верится, что все это происходит в действительности, а не дурной сон. – Анна вздохнула.

— Еще не все. – Виктор склонил голову, рассматривая мраморный рисунок столика.

— Еще не все-о?! Шутишь?

— Девочка больна… Короче, она нуждается в пересадке почки.

— Так! – Анна зажала пальцами виски. – И что?

— Я решил отдать ей почку для пересадки… как отец.

— Это уже чересчур! – Анна выставила ладони перед собой и замотала головой. —  Слишком много для одного разговора. Слишком!

— Решение принято. – Виктор постарался придать своему голосу больше твердости.

— Это обязательно? Возможны другие пути?.. Впрочем, что я спрашиваю? Ты – врач. И, конечно, взвесил все, прежде чем принять решение.

— Есть другой путь.

Анна с надеждой подняла глаза.

— Есть. – Продолжал Виктор. – Убедить себя…

— Нас. – Поправила Анна.

— Убедить… нас, что такой возможности просто не существует…

— По страусиному – голову в песок?

— Сможем жить, не вынимая голову из песка?

— Ты не сможешь. – Анна вздохнула. — Да и я вместе с тобой.

— Потому, рассчитываю на твое понимание и… прощение.

— Прощение? За операцию, которую тебе придется перенести? Тонкие брови женщины поднялись. – За это я смогу простить и понять тебя. Я читала в одном журнале, что между донором и реципиентом возникают близкие отношения, психологическая зависимость. Это я тоже должна буду понять и за это простить?

— Аня, ведь это дочь. Кровь и плоть моя. О чем ты говоришь?! Мое отношение к тебе не изменится. Нет. Буду всю жизнь благодарен за понимание и поддержку. И еще… Ань, не могу иначе.

Женщина молча кивнула.

— Скажи, дорогой, это все, что я должна знать сегодня или…

— Еще кое-что.

— Говори!

— Операция по изъятию почки для пересадки выводит меня из рабочего состояния, что ставит под сомнение продолжение работы в медицинском центре.

— Это я уже и сама поняла. Им не нужны больные идеалисты. Только здоровые тягловые лошади… без сантиментов. Идеализм дорого обходится… Но дорогого стоит.

— Не имеет цены, – добавил Виктор.

— Давай ужинать. Пока есть чем. – Анна вздохнула и поднялась со стула. – Не пойму, откуда все это свалилось на наши головы? Все теперь покатится к чертям.

— Может, наоборот.

***

Бессонная ночь после объяснения с Виктором длилась бесконечно. Совсем недавно Анна прочитала в одной книжке цитату Меламеда Китайгородского: «От счастья до несчастья короткий путь». Вчера вечером убедилась в совершенной справедливости этой мысли.

Анна ворочалась в постели, уже не надеясь уснуть. Внутри все горело, будто внутренности вынули, ополоснули серной кислотой и заправили обратно.

Виктор спал.

Головная боль не препятствовала волнам тяжелых дум. Анна посмотрела на спящего мужа.

Видно, вчерашний разговор принес ему облегчение. Дрыхнет, как ни в чем ни бывало. А может, и не нуждался в облегчении-то? Говорил уверенно. Глаза светящиеся. Доволен собой, будто успешно прошел заключительный экзамен резидентуры. Экзамен? Да. Этот экзамен посложнее будет… для нас обоих. Он то, похоже, этот экзамен пройдет. А я… Под большим сомнением.

Звон будильника возвестил о начале очередного дня. Виктор упорхнул на работу. Анна сняла телефонную трубку и набрала номер, который помнила наизусть.

— Алло! – послышалось на другом конце провода.

— Натаха, это я.

— Привет. Что-то случилось?

— Да…

— Говори! Я слушаю.

— Не приду на работу. Не могу. Передай Нахману, что я больна.

— Хорошо.

— Справишься без меня?

— С чем справляться-то?

— Спасибо.

— Что стряслось? Надо помочь?

— Да! Мне надо выговориться, проплакаться. Кроме тебя некому.

— Нет проблем. Я готова.

— Встретимся после работы в кафе напротив? Помнишь, мы как-то там кофе пили?

— До четырех дотерпишь?

— Да.

— И без глупостей там. Слышишь?

— Хорошо.

— Пока!

— Бай!

Анна опоздала на встречу. Натали уже сидела за столиком полупустого кафе и болтала по мобильному телефону.

— Ну, ты даешь, подруга! – Она покачала головой, в ответ на приветствие Анны. – С такой вывеской нельзя выходить на улицу, даже на похороны… Ой! Прости! – Натали чуть втянула голову в плечи и прикрыла рот ладонью.

Анна со вздохом приземлилась в прохладное от кондиционера кресло.

— Двойной большой капуччино, погорячее. – Заказала она у подошедшей официантки.

— Да. Я тоже люблю горячий кофе. – Натали поняла, что подруга еще не готова перейти к сути дела. – Но здесь, если не потребовать специально, никогда не подадут кипящий. Всегда – полупрохладный. И никому, кроме нас с тобой это не мешает.

— Кофейные чашки холодные от кондиционера. – Ответила Анна задумчиво.  — Аппарат наливает горячий кофе. Тот мгновенно остывает. А посетители просто не знают, каким должен быть настоящий кофе.

— Кондиционер, это ты верно подметила. Знаешь, зачем итальянцы придумали тонкую трубочку в кофейной машине, распыляющую горячий воздух?

— Вспенивать молоко.

— Вот и нет! Для нагрева кофейной чашки перед наполнением. Вспенивать молоко придумали позднее.

— У Виктора есть дочь. – Анна почувствовала, что не только во рту пересохло так, что трудно говорить.

— Стакан воды! С лимоном! – Крикнула Натали, обращаясь к шоколадного цвета девице за стойкой.

— Результат романа, до меня.

— Так. Бразильский сериал начался!

— Типа того. – Ответила Анна очень грустно.

— Ну, и?

— Девочке двенадцать лет…

— Ясно. Что мамашка?

— Я ее не видела… Но Виктор утверждает, что мамашка – вне игры.

— То есть, он не собирается бросаться  в ее жаркие объятия.

— Бросился тринадцать лет назад. – Анна покачала головой.

— Однако повторять бросок не собирается? – Натали, наклонив голову, взглянула в глаза собеседницы.

— Нет, – ответила та довольно уверенно.

— Значит, твоему… счастью ничто не угрожает?

— Это не так просто.

— Просто или не просто, не важно. Тебя, старую, не бросает?

— Нет.

— Конкретно заявил?

— Да.

— Молоток! Виток!.. Радуйся, стрижку сделай, фейс подрисуй. Нет причин раскисать.

— Еще не все. – Анна отхлебнула кофе из большой чашки, обожглась и поморщилась.

— Мы хотим стакан воды еще сегодня! – крикнула Натали вслед неторопливо удаляющейся официантке. – Что еще?

— Девочка нуждается в пересадке почки.

— Ну?

— Виктор намерен отдать ей свою почку.

— Я слышала, лучше пересаживать органы от ближайших родственников. Отторжение практически исключено.

— Ой! Все ты знаешь! – Анна покачала головой, не скрывая раздражения.

— Газеты читаю. С умными людьми общаюсь. Вернее, мой муж общается, а я слушаю, да ума набираюсь.

— Но и это еще не все.

— Не все?!

— Для Виктора операция по изъятию почки и все, что с этим связано, грозит…

— Понимаю. Концом карьеры. – Добавила Натали.

— Именно.

— Так. Что еще?

— Все. Более чем достаточно.

— Да, уж!

Женщины помолчали.

Официантка принесла стакан воды с лимоном.

— Как я понимаю, — продолжила Натали, — он с тобой не советовался.

— Понятливая. Просто сообщил мне такую вот новость.

— Ясно… Вопрос, где твое место в этой истории?

— Место пострадавшего, которому эта сука собирается разрушить жизнь! – У Анны навернулись слезы на глаза.

— Поплачь, поплачь. А я подумаю и озвучу свои мысли.

Анна пожала плечами и поджала губы.

— При любом раскладе твоей семейной жизни ничто не угрожает.

— Надеюсь, что так.

— Но, мужик полетит с работы… Набегается, пока найдет другую… Если не найдет, может раскиснуть… А расхлебывать все это – вам обоим.

— Расхлебывать – мягко сказано! Нам еще ссуды за квартиру пятнадцать лет выплачивать! Десять лет платим, а долг все увеличивается! В банке говорят: «Проценты». Кстати, ты – главный гарант наших ссуд. Забыла?

Лицо Натали приняло такое выражение, будто ей отвесили пощечину.

— Значит, и мне достанется рикошетом!

— Что делать?! Что! – Анна закрыла лицо руками.

— Думать, подруга… Срочно найти другого донора. За деньги.

— Не успеем. И не просто это.

— Не просто, — произнесла Натали задумчиво. – Значит, напустить на нее пацанов, чтобы припугнули. Пусть едут в другую страну и там оперируются.

— Я не криминал… И ты тоже.

— Иш ты, хорошая какая. Ты хорошая. А мне твою ссуду выплачивать!

Такого холодного блеска в зеленых глазах подруги Анна еще не видела.

— Не зверей, Натаха. Она, конечно, сука. Но у нее больной ребенок на руках.

— Слушай, а если твоего убедить, объяснить ему кого и каким образом подставляет.

— Пройденный этап.

— Пройди его еще раз. Не поленись.

— Хорошо.

— Что же касается тебя самой, любезная моя, если убедить не удастся, не перечь ему. Иначе сбежит к ней. Сначала под видом врачебного наблюдения. Затем под одеяло. Оттуда она его уже не выпустит, будь уверена… И если не дура, еще девочку или мальчика организует…

— Ну, вот, искала утешения, а ты только страха нагнала. Ладно. – Анна глубоко вздохнула. – Душу излила. И то хорошо.

— Что решила?

— Плыть по течению.

Выйдя из прохладного кафе, Анна погрузилась в горячий сироп полуденного Тель-Авива. Она вдруг почувствовала, что очень устала от впечатлений, переживаний и бессонной ночи. Решение плыть по течению принесло некоторое успокоение.

Приехав домой, она приняла душ и выпила бокал охлажденного красного вина. Жидкость теплыми щупальцами прошлась по кишечнику и отозвалась в голове. Плыть по течению стало легче.

В любом случае он не намерен бросать меня. – Думала она. – А это главное. Остальное склеится.

***

Шуки призвали на следующий день после отъезда религиозного пациента на пересадку печени в Бельгию.

Думал, что призван командиром взвода, как воевавший в Южном Ливане. Надеялся встретить однополчан. Ожиданиям не суждено было сбыться. Шуки был нужен как врач. Врач, да еще боевой офицер, водивший взвод в атаку, понюхавший пороху и потоптавший ливанские камни, он был остро необходим армии и стране.

Повестку принесли на работу. Знаменитая форма номер восемь – не просто призывной документ. Это свидетельство великого уважения и доверия страны к солдату-резервисту. Поэтому восьмая форма подписывается верховным главнокомандующим лично.

Как поется в старой песне: «Были сборы недолги». Военная форма  всегда висит постиранная и выглаженная в шкафу. Высокие армейские ботинки густо смазаны полужидким кремом, чтобы не затвердели и не забыли форму ноги хозяина. Осталось бросить в выцветшую зеленую сумку предметы личной гигиены, обнять подругу на прощание и – на Север, к месту сбора, в городе Кирьят-Шмона.

Старенький форд вез хозяина по прибрежному шоссе. Какие-то два часа пути и Хайфа позади. Движение замедлилось из-за вереницы тягачей, груженных танками.

Последний раз такое количество бронетехники стягивалось к границе с Ливаном в 1982, перед началом первой ливанской.

Вот они витки истории. Только в Израиле размер витка не в век, а в десяток лет. Кто-то сказал, что событий произошедших в нашей стране за пять десятилетий ее существования, хватило бы на все страны Европы. – Размышлял Шуки, обгоняя колонну танков. Вспоминая колонну тягачей, влекущую спящие танки в Ливан тогда, в «первую», он вдруг пришел к интересному выводу. — Мировая история развивается по спирали. Если так, то центр спирали находится в Иерусалиме – центре мира! Витки начинаются здесь и, раскручиваясь, отдаляются, захватывая другие страны и континенты. Вот почему время в Израиле летит быстрее. Люди за год переживают столько, сколько швейцарцы не видят за целую жизнь. Вот почему исторические события повторяются по несколько раз на глазах одного поколения. Спираль слишком мала, ибо близка к эпицентру! Вот – новый виток. Опять Ливан. Многострадальный, измученный, ничей. Те же сапоги на ногах и та же сумка в багажнике. Те же погоны на плечах. Только воевать придется не взводным, а военврачом».

В этой войне медики несли значительные потери.

Израильская армия, единственная в мире, посылает врача в атаку вместе с наступающими частями. Это новая, доселе неизвестная практика, правильность которой пока никем не доказана.

Во время двух мировых войн эвакуация раненых проводилась поэтапно. На переднем крае помощь оказывали санинструкторы и санитары. Выживших доставляли в полевой госпиталь, отдаленный от зоны боевых действий. Там оказывали минимальную врачебную помощь, по мере возможности. Нуждающихся в более серьезных лечебных мероприятиях эвакуировали в тыловой госпиталь.

Во время войны во Вьетнаме в американской армии вошла в практику эвакуация раненых вертолетами. Вместе с бойцами в атаку ходили санитары, которые оказывали первую помощь под пулями и собирали раненых в месте, удобном для поднятия их на борт вертолета. Полчаса лету — госпиталь.

Советские войска в Афганистане тоже эвакуировали раненых вертолетами. Только просторы там были пошире, чем во Вьетнаме. Идя на задание, солдаты по собственной инициативе делали очистительные клизмы и принимали антибиотики, подготавливали кишечник к возможному ранению. Это спасло многих. Никому не пожелаешь схватить пулю или осколок в живот. Но раз уж это произошло, гораздо лучше отлежаться в ожидании вертолета с пустыми кишками, обработанными антибиотиком. В противном случае каловые массы зальют полость живота. Пока до операционного стола доберешься – поздно будет. «От своего же говна и сдохнешь.» – как объяснил один боец. 

В израильской армии тоже стараются эвакуировать вертолетами прямо с поля боя. Только вместе с военными санитарами в атаку идут врачи, вымазав физиономию маскировочными красками, с автоматом в руках и сумкой врача за спиной. Почему так? Почему не как у американцев? Очень просто. Слишком дороги нам наши солдаты, наши дети и внуки, бывшие школьники и студенты, оставившие на время аудитории. Слишком дороги!

Вот какая роль была уготована лейтенанту дивизии «Голани», доктору Вайнбергу или просто Шуки – идти в атаку плечом к плечу с бойцами и сделать все возможное, чтобы вытащить раненых с поля боя живыми.

В пункте приема резервистов в районе Метулы ему выдали автомат и четыре магазина с патронами, две фляги, пакет индивидуальной медицинской помощи и сухой паек на день.

— Медицинское оборудование получишь в части. – сообщила рыжеволосая девица с сержантскими лычками на рукаве. – Прибыть сюда. – Она указала остро отточенным карандашом на кружок, обозначающий дислокацию части вблизи границы с Ливаном. – Машину оставить здесь, на подземной стоянке. – Она указала карандашом на здание торгового центра. – Отсюда будет подвозка через полчаса. Поторопись.

— Ясно, — ответил Шуки и поспешил к машине.

Третий полк дивизии «Голани» расположился в двухстах метрах от  проволочного заграждения на границе.

— Медицинское снаряжение – у твоих санитаров. — Голос комбата звучал приятно, успокаивающе. – У нас много резервистов твоего призыва. Возможно, найдешь своих. Не найдешь – тоже не беда. Мы тут не на вечеринку собрались.

— Ясно. – Ответил Шуки, уставший ждать, когда же будет отпущен в свой взвод.

— Чем командовал на срочной?

— Взводом. – Шуки вдруг вспомнил, как, прохаживаясь перед строем своих подчиненных во время инструктажа, отпускал не самую светскую шутку. От чего взвод дружно хохотал.

— Это хорошо. Садись, – приказал комбат.

Шуки приземлил влажную от пота задницу на раскладную скамью.

Не иначе, даст взвод. – подумал он.

— Взводный у меня еще молодой. Парень толковый, но горячий. Перед резервистами авторитет зарабатывает.

Шуки молча кивнул и улыбнулся. Сам был в подобной ситуации. Непросто командовать взрослыми людьми, да еще опытными бойцами. Но командовать надо.

— Ты человек опытный. Подстрахуй там его… чтобы людей не положил почем зря. О’кей?

— Нет проблем. – Ответил Шуки. – Могу идти?

— Нет. Еще кое-что.

Шуки придвинулся к столу и приосанился.

— Ситуация отличается от той, что знакома тебе по операциям в Южном Ливане. Нам не удается застать их врасплох. – Комбат постучал карандашом по карте. — Они нас ждут и устраивают всякие сюрьпризы. Авиация вычистить территорию не смогла. Боевики вкопались глубоко в бетонные сооружения.

Шуки понимающе кивнул.

— На поддержку танков рассчитывать не приходится. Их жгут российскими противотанковыми ракетами. Кроме того, минные поля существенно ограничивают возможность маневра. Ты понял?

— Да. – Ответил Шуки довольно уверенно.

— Что ты понял, лейтенант? – Старший по званию прищурил глаза.

— Штурмуем укрепленный район.

— Из которого не прекращаются запуски ракет по территории Израиля. – Добавил комбат. Мы не можем каждую пулеметную точку заваливать телами наших солдат… Нужна смекалка и нестандартные решения, но такие, чтобы людей не положить. Понял?

— Да.

— И еще. Во время рейдов мы не оставляем на той стороне наших убитых и раненых, чего бы это ни стоило. Картина ясна?

— Да, комбат! – Ответил Шуки по-форме, понимая, что инструктаж близится к кульминации.

— Назначаю тебя заместителем командира взвода.

— Есть!

— Иди! Удачи, лейтенант.

— Шалом, доктор! – Услышал Шуки знакомый голос за спиной.

Широкая улыбка санитара блеснула белоснежными зубами на фоне смуглого лица. Это был Гади – взводный санитар, тот самый, что сказал тогда: «Кадима!».

— Привет, старик! – Ответил Шуки.

Обнялись, похлопывая друг друга по влажным от пота спинам.

— Опять вместе? – Гади жестом руки предложил войти под навес маскировочной сетки.

— Рад тебя видеть! – Ответил Шуки. – А где взводный? Надо бы поздороваться.

— Убежал на инструктаж. Еще успеешь. Я тебя представлю. Не только доктор, но и боевой офи…

— Ладно! Ладно тебе! Не смущай взводного.

— Ну, что ты? Как ты?

— Слышишь, наболтаемся еще. Давай-ка снаряжение проверим.

— Все проверено, док. И пополнено. Причем, не далее, как сегодня утром.

— Пополнено? Когда было потрачено?

Лицо Гади стало очень серьезным.

— Каждый день тратим… Еле успеваем пополнять. Так, что в проверке нет не…

— Ты же опытный санитар, а не понимаешь, что под видом проверки хочу посмотреть, да вспомнить, где – что уложено. – Шуки улыбнулся.

— Давай! – Коротко ответил Гади и крякнул, взгромоздив на стол большую сумку цвета кофе с молоком.

Крупная «молния» с треском разъехалась. Гади ловко раскрыл сумку как большой чемодан.

— Здесь – для интубации. – Он ограничил ладонями несколько отделений сумки. – Здесь – обезболивание. Жидкости и повязки – здесь. – Он похлопал по клапанам прорезиненных карманов. – Ты меня слушаешь, док?

— Да.

Глядя на интубационные трубки, торчащие из кармана-клапана, Шуки вспомнил, как нелегко бывает ввести дыхательную трубку в трахею больного, лежащего, на операционном столе. Каково же будет на камнях, да под пулями?

— А это, — продолжал санитар, — самая важная коробочка, — он погладил по небольшой плоской коробке, закрытой на «молнию», — наркотики.

— Сколько? — спросил Шуки машинально.

— Хватит целый взвод заширять! – Гади усмехнулся. – Только некому будет воевать и раненых на себе переть.

— Переть надо будет не только раненых, но и убитых.

— Ребята говорят, что убитые тяжелее. – Гади посмотрел в глаза собеседника исподлобья.

— Закрывай, – скомандовал Шуки очень тихо, кивнув в сторону сумки.

Похожее на крик гиены завывание «Катюши», сопровождало запуск ракет в сторону Израиля. Послышался отдаленный звук разрывов.

— Установка совсем близко. – Встрепенулся Шуки. Один бросок взвода и…

— Что и?

— Можно накрыть.

— Что накрывать? В оливковой плантации стоит установка, да запускает. Управляют ею по радио с большого расстояния. А могут и просто на часы поставить.

Выстрел тяжелого орудия встряхнул палатку.

— Ну вот, началась стрельба по виноградникам. – Гади глубоко вздохнул.

Солнце клонилось к закату. Взвод не успел выйти на исходную позицию. Надо было искать место для ночлега. До цели оставался один бросок. Сделать его предстояло на рассвете.

Подходящим местом для ночлега мог стать полуразрушенный дом на вершине пригорка. Авиация поработала над ним. Но то, что осталось, могло укрыть уставших бойцов на ночь.

До постройки оставалось пару десятков метров, как вдруг оправдалось дурное предчувствие Шуки. С верхнего этажа длинными очередями разразился крупнокалиберный пулемет.

Узкая спираль! – Подумал Шуки, прижимаясь щекой к еще теплой каменистой земле и отплевываясь от пыли. – Это кино мы уже видели!

Пули злобно хлестали по камням, выискивая живые тела.

Вдруг пулемет затих.

Осечка или патроны… — Успел подумать Шуки, прежде чем услышал крики: Алла Акбар!* (*Аллах велик  (араб.).  Впереди, совсем близко.

Подняв голову, Шуки увидел цепь боевиков Хизбаллы в черных одеждах, идущих в лобовую атаку.

— Кадима! – Крикнул он, что есть сил в направлении взводного.

Сойтись с врагом в рукопашной, было единственно верным способом уйти от прицела пулемета.

— Взвод, в атаку, вперед! Давай! – Крикнул командир взвода.

По команде «давай» бойцы поднялись с земли и устремились навстречу врагу, поливая его автоматными очередями.

— Сомкнуться! – Скомандовал взводный, видя, что боевики пытаются клиновидным строем рассечь взвод.

В этот момент в двух метрах от комвзвода стукнула по камню и покатилась по земле крупная граната.

— Береги людей! – Крикнул взводный в направлении Шуки, и, бросившись на землю, накрыл гранату животом.

Взрыв подбросил его тело, но не перевернул.

Боевики в черном были ошарашены увиденным. Это стало последним, что им удалось увидеть. Часть из них были прошиты очередями. Двоих опрокинули на землю и забили дулами автоматов, так как патроны кончились, а времени сменить рожок не было. Последний, оставшийся в живых, бежал в середину взвода, широко раскинув руки, будто хотел обнять бойцов «Голани». В руках его было пусковое устройство от навешанной на его теле взрывчатки. Объятие не состоялось. Пуля снайпера, войдя в глаз, превратила боевика в святого мученика, как он сам и хотел.

Со стороны постройки вновь послышались пулеметные очереди. Но взвод уже вышел из зоны поражения и приблизился к дому.

— Взвод, слушай мою команду! – Крикнул Шуки. – Пересчитаться! Держать дом под прицелом! К дому не приближаться! Первое отделение – за мной!

Опасаясь ловушки, Шуки решил штурмовать дом малыми силами.

Бойцы ворвались в помещение первого этажа и прижались спинами к стенам.

— Чисто! Чисто! Чисто! – Послышался доклад с разных сторон. Пулемет молчал.

— Наверх! – Скомандовал Шуки и первым вскочил на бетонные ступени. Прежде, чем увидеть в прицеле автомата фигуру припавшего на одно колено боевика, и нажать на курок, он увидел небольшую вспышку. Это была наплечная ракета, пущенная ему навстречу.

Шуки очнулся от мерного стука винтов вертолета. Крупные звезды в ночном небе горели ярче, чем обычно. Брезентовые носилки покачивались на плечах бойцов. Воздух тяжелый и тягучий. Потому казалось, что все движения вокруг замедлены. Только сердце в груди стучит часто, как после стометровки. В ушах звенит и трудно дышать. Тело отяжелело, будто его облили смолой. Очень болит правая нога.

Наверное, зацепило, — подумал Шуки. — Стук винтов вертолета совсем близко. Надо бы спросить, как взвод. Но ребята и так еле дышат. Да и не расслышу ничего. В ушах звон.

Боль в ноге усилилась. Шуки нащупал повязку на бедре. А ногу обнаружил рядом с собой, лежащую на носилках. Пыльный ботинок на ней упирался в ребра под локтем.

Шуки все понял, но еще не мог поверить в случившееся.

***

Война в Ливане, как в жерновах, перемалывала все новые жизни и судьбы. Деревни Южного Ливана лежали в руинах, после массированных бомбардировок с воздуха. Но количество ракет, запускаемых установками «Катюша» в направлении Израиля, только увеличивалось. Ракеты поражали цели все дальше и дальше от границы. Войну надо было заканчивать. Только никто не знал — когда и как.

Несмотря на нехватку персонала, работа в медицинском центре вошла в рамки военного времени.

Шуки лежал в медицинском центре Рамбам в Хайфе. Ему сделали культю ниже колена. Но из-за повреждения коленного сустава и гнойного воспаления пришлось укоротить ногу, сформировав надежную для протезирования культю выше колена.

Виктор хотел похлопотать о переводе Шуки в Телль-Хашомер. Но тот отказался, заявив, что скоро переводится в реабилитационный центр. В отделении вместо него появилась стажерка из терапевтического отделения.

После обхода Виктор поспешил в нефрологию – повидаться с дочерью. Войдя в отделение, заметил недвусмысленные улыбки и блеск в глазах медсестер. Еще бы. Подбросил такую тему для сплетен и «мойки костей».

Софи прошла очередной сеанс диализа и вместе с матерью находилась в комнате отдыха.

— Опоздал! – сказал Виктор, приближаясь к большому креслу, в котором полулежала Софи.

— Не беда, – ответила Элла и погладила девочку по руке.

— Хотел быть рядом во время процедуры. – Сказал Виктор.

— Хорошо, что пришел после. – Сказала девочка. – Там так страшно, аппараты, сигналы, лампочки. Будто вытягивают душу, потом возвращают обратно.

— И так два раза в неделю, – добавила Элла.

— Ну, как ты? – спросил Виктор, не решившись сказать «дочь».

— Хорошо, папа… Можно мне тебя так называть? – Девочка с опаской посмотрела на мать.

— Конечно! Что за вопрос! – поспешил ответить Виктор.

— Мама, можно тебя попросить подождать снаружи пару минут? Мне надо посекретничать с отцом.

— Скажите пожалуйста! Едва знакомы, а уже секреты от меня появились. Ладно. Шушукайтесь. Схожу — побеседую с врачом. – Она вышла из комнаты.

— Я… я видела тебя пару раз в нефрологии. Проверял шунт у одного пациента.

— Возможно.

— Возможно? – Девочка усмехнулась. – Видела, как медсестры пялятся на тебя. Все, без исключения. – Она отвернулась. – Тогда я не знала, что этот мужчина – мой отец. Не знала. Ревновала. Ждала, что придешь снова… Хотела даже повредить свой шунт, чтобы стать твоей пациенткой. Побоялась, что вызовут кого-то другого.

Говорит совсем, как взрослая, – подумал Виктор, – а как иначе! Вместо того чтобы играть с подругами, проводит время здесь, среди пациентов и персонала.

— Однажды видела тебя в коридоре, – продолжала Софи. – Подойти не решилась… Оказалось, ты – мой отец. Трудно поверить.

— Видишь. Жизнь преподносит сюрпризы. – Виктор улыбнулся и развел руками.

— Не хотела… — Девочка поджала губы, стараясь не расплакаться. – Чтобы мама все это слышала.

— Ясно, ясно. – Виктор протянул руку — погладить девочку по голове, но она блеснула глазами, дав понять, что не маленькая, и жест здесь неуместен. Виктор отдернул руку, будто обжегся.

— Как вы жили эти годы… — Он посмотрел в сторону. – Без меня?

Девочке льстил такой взрослый вопрос. Она чуть прищурила глазки, желая показать, что сердится и вот сейчас выскажет все. Но, встретив умные теплые, глаза отца, будто утонула в них.

— Это… — Она посмотрела в потолок и пожала плечами. – Было… непросто. Совсем непросто… Скучно… Тоскливо. – Девочка поморщилась.

Мурманск… Край земли. – Подумал Виктор. – Кромка, за которой холодный океан со льдами, тюленями и белыми медведями. Таяние снега начинается в мае… в мае. Не Питер и не Москва. В столицах, даже, если ты неудачник, все равно крутишься в большом муравейнике, где красивые рекламы, дорогие авто, богатые люди и желтая пресса. Там пусть мелкой рыбкой, но плывешь рядом с огромным косяком. Вырастешь или нет, иди, знай. А пока не сожрали зубатые хищники, барахтайся дальше.

— В Израиле веселее? – Виктор пожалел, что выпалил такую чушь.

— В Израиле? – Софи указала ладошкой в сторону процедурного зала. – Нефрология – дом, дом – нефрология. Вот и весь Израиль.

— Неужели вы…

— Однажды поехали с экскурсией в Иерусалим…

— Ну?

— Мне стало плохо… попала в больницу… в Иерусалимскую… — Глаза девочки наполнились слезами.

— Ясно. – Виктор тяжело вздохнул. – Потерпи. Скоро мучениям конец.

— Я боюсь! Боюсь. – Софи закрыла лицо руками и тихо зарыдала.

— Ну, все, все. – Прошептал Виктор. Хотел обнять девочку, но не решился.

Пожилой человек в будке на выезде с территории медицинского центра, увидев наклейку-пропуск на лобовом стекле автомобиля, нажал кнопку. Шлагбаум дернулся вверх. Виктор любил это место и этот шлагбаум. За ним – другой мир, где море и солнце, где люди имеют время и силы смотреть футбол и играть в нарды. За этой чертой они могут читать книгу, не засыпая на второй строчке.

Но сегодня пересекать границу двух миров вовсе не хотелось.

Стоп! Вот идиот! – Виктор прижал автомобиль к обочине. – Ведь они без машины! Надо хоть до дому довезти.

Он медленно поехал вперед.

Через сотню метров можно развернуться на маленькой площаденке с клумбой. – Чтобы не напрашиваться в гости, надо на обед их пригласить. Или уже на ужин. Какая разница.

Он не ошибся. Элла с девочкой стояли под спасительным навесом на стоянке такси.

Виктор тормознул у обочины.

— Карета подана! – крикнул он, пригнувшись к открытому боковому стеклу, и улыбнулся.

Вновь шлагбаум салютовал при выезде. Но пробка перед светофором теперь не была столь ненавистной, как не были кровожадно-преступны водители вокруг. Клонящееся к морю солнце сегодня весело светило, а не лупило по усталым глазам. Вот и клумба на площади. Цветы шикарные, ухоженные. Все, абсолютно все выглядело, звучало и пахло иначе. И это потому, что на заднем сиденье сидело маленькое существо – дочь, которую так просто можно спасти от страданий и боли, вернуть ей детство и саму жизнь.

От обеда попутчицы отказались. Девочке надо было отдохнуть в постели. От приглашения домой Элла воздержалась.

Наверное, стесняется беспорядка в квартире. – Подумал Виктор. – Или самой квартиры. Или… А почему бы и нет… У нее кто-то есть. Почему этого надо стесняться?

***

Для этого визита Элла выбрала день, когда Виктор дежурил. В глубине души чувствовала, что Виктор ее поведение не одобрит. Но отказаться от плана была уже не в состоянии.

Прочитав фамилию на двери квартиры, она уверенно нажала на кнопку звонка.

Анна открыла дверь. Улыбка удивления погасла на ее лице. Женщины несколько секунд изучали друг друга.

— Входите, раз пришли. – Анна пожала плечами и указала рукой в направлении гостиной.

— Я — Элла…

— Знаю. – Поспешила ответить Анна. – Так же, как Вы знаете, кто я.

— Да. – Ответила Элла и мельком окинула взглядом ухоженную квартиру. Женским чутьем она поняла, что так может выглядеть дом, хозяева которого живут в любви и согласии.

— Зачем Вы пришли? – Спросила Анна очень тихо.

— Могу я попросить стакан воды?

— Воды? Да, конечно. – Анна выскочила в кухонный отсек и вернулась с большим стаканом воды в руке.

Легкое подрагивание стакана в руке выдало волнение, скрывавшееся за внешним спокойствием Эллы.

— Сама не знаю, зачем пришла. Попросить прощения… За что прощение?.. За что?.. — Она покачала головой, отпила несколько глотков и поставила стакан на стол.

— Не знаете? Я подскажу. – Анна чуть повысила голос. – Вы пришли разрушить нашу жизнь.

— Вовсе нет. Я только хочу спасти жизнь своей дочери. Неужели это так много?! Вы должны меня понять. Хотя, у вас ведь нет…

— Это вас не касается! – прошипела Анна.

— Ой. – Элла закрыла лицо руками. – Простите! Не хотела вас обидеть! Правда!

Дрянь! – подумала Анна. – Не успела войти, — нож в самое сердце. Еще одно слово, вышвырну ее отсюда! Нет, сначала выскажу все.

— Операция, которую Вы навязываете моему мужу, разрушит его жизнь… Здоровый работающий человек вдруг должен перенести удаление почки!

— Для пересадки, чтобы спасти свою дочь! – Элла испытующе посмотрела в глаза собеседницы. – Операция эта не опасна…

— Не опасна, не опасна. – Анна присела к столу и приложила руку ко лбу, будто проверяла, нет ли у нее жара. – Вам говорить легко…

— Я уже забыла, когда мне было легко что-то говорить или делать… Я не жалуюсь! – Она махнула рукой и отвернулась.

— Но послушайте! – Анна вскочила со стула и начала расхаживать по гостиной. – Совсем не обязательно уродовать человека. Можно найти донора за границей. В Китае, например. Кстати, больничная касса и поездку, и операцию оплатит. Я узнавала.

— В Китае. – Элла улыбнулась и покачала головой.

— Да! Не нравится вам? – Анна остановилась и развела руками.

— К сожалению, мне пришлось изучить эту проблему. Найти почку, годную для пересадки – дело непростое. Ткань должна соответствовать по многим параметрам. Иначе не приживется, отторгнется. Идеально пересаживать почку от ближайшего родственника. Это максимальный шанс на успех, на спасение. – Она встряхнула в воздухе сжатым кулачком. – Но дело не только в этом. – Лицо Эллы вдруг потускнело, тело ссутулилось, будто из него выдернули позвоночник. – Часто приходится пересаживать почки умерших людей. Понимаете. Почку вырезают из трупа…

— Ой, да перестаньте вы! – Анна вернулась за стол.

— Думаю об этом, днем и ночью. В повседневной жизни чужая зубная щетка или расческа вызывают отвращение. Что ребенок должен чувствовать, понимая, что носит в себе орган, вынутый из трупа другого чужого человека?

Анна молчала, потрясенная услышанным.

— Но органы умерших все время пересаживают живым, — возразила она.

— Пересаживают. Но совсем другое дело пересадить почку от родного, близкого человека… отца.

Анна посмотрела на ненавистную собеседницу глазами полными слез обиды за себя.

— Так получилось. – Добавила та очень тихо и кивнула, будто представлялась. А «так получилось» были ее имя и фамилия. – Но дело даже не в этом. Виктору эта операция необходима не меньше, если не больше, чем моей дочери. Поверьте. Как он будет жить дальше, если откажется?

— Вы и о нем заботитесь, я вижу. – Анне было трудно возразить.

— Да. – Элла пожала плечами.

— Ты его любишь? – Анна посмотрела сопернице прямо в глаза.

— Простите?

— Не прощу! Я задала простой вопрос и намерена получить на него простой ответ!

— Я… — Элла не ожидала такого поворота. – Я… в общем.

— Не надо «в общем». – Настаивала Анна. – В частности!

— Послушайте! – Элла глубоко вздохнула.

— Я слушаю. Но вы не отвечаете!

— Я об этом… Речь вообще не об этом…

— Я спросила об этом!

— Я намерена спасти мою дочь. Другие чувства мне не интересны.

Раздался звонок в дверь. Анна собиралась встать, но Элла ее опередила:

— Позвольте, я открою.  Это, наверное, она.

Свет гостиной выхватил из дверного проема силуэт худенькой девочки.

— Мама! Ну, сколько тебя ждать? Мне страшно!

— Вы что, оставили ребенка на лестнице? – Анна поспешила к двери.

— Ребенку не надо слышать наш разговор. А оставить дома ее не с кем.

— Софи, тебя зовут Софи, верно? – Анна посмотрела в лицо девочки.

Похожа. Похожа на него! – подумала она не то с досадой, не то с восхищением.

— Да. – Ответила девочка и посмотрела на мать.

— Ой, заходите. – Анна от волнения не знала, куда деть руки, поэтому нервно их потирала. – Проходи. Садись. Хочешь пить?

Софи умоляюще посмотрела на мать. Та молча кивнула.

— Мы, только на минуту. Извините меня. Мне было важно с вами… Прощайте. – Элла положила руку на плечо девочки, направляя к выходу.

— Как, вы уже… — Анне казалось, что сердце собирается выскочить наружу и побежать вслед удаляющимся визитерам. Ей вдруг стало стыдно, очень стыдно за горькую злобу к этой несчастной женщине, за желчные холодные слова, что бросила ей в лицо. – Уже уходите? Может, чаю или холодного чего-нибудь?

— Нет. – Ответила Элла. – Ребенок устал. Надо ехать домой.

— Да, да. Вы на машине? Я могу…

— Мы… доберемся сами. – Элла выразительно кивнула, исключив возможность уговоров.

Входная дверь хлопнула чуть сильнее, чем надо было.

«В Израиле – шесть часов. В студии Алексей Рогов. В ходе боев в районе Деревни Марон Арас погибли четверо военнослужащих Армии Обороны Израиля. Вот имена погибших…» — На экране телевизора одна за другой появлялись фотографии погибших солдат. Диктор называл их имена, место проживания и предварительное время похорон.

Как быстро хоронят в Израиле. – подумала Анна. – Торопятся.

Имя четвертого погибшего обожгло как кипятком: «Роман Берг из Реховота, танкист»…

Не может быть! – Анна почувствовала, что мгновенно покрылась холодным потом. В ушах зазвенело, к горлу подступила тошнота. – Может это не…

Но на экране появилась фотография Ромочки в форме танкиста, с широкой улыбкой на лице, показывающего пальцами знак «V» – победа. А сзади кто-то из сослуживцев свое «V» превратил в рожки на голове у позирующего друга.

«Похороны состоятся завтра в два часа дня на военном кладбище в Реховоте» – Огласил приговор телевизор.

Анна еще стояла на ногах, но уже перестала понимать, где верх, а где низ.

«Похороны? Какие похороны? – Пронеслось в голове. – Мальчик жив. Он улыбается на фотографии…»

«За вчерашний день по территории Израиля было выпущено 223 ракеты типа «Катюша».

Анна плюхнулась на диван.

Вы-хо-ди-ила на берег Катю-ша… – Всплыло в голове. – Российские ракеты арабскими руками – на наши еврейские, русско-еврейские и просто русские головы. На те самые, в которые Россия вложила Пушкина и Достоевского, Маяковского и Есенина. Почему? За что? В чем мы виноваты? – Успела спросить себя Анна, прежде чем экран телевизора помутнел и пополз к потолку, а стены гостиной сложились, как в карточном домике.

Анна пришла в себя от прикосновения салфетки, смоченной ледяной водой.

— Что случилось? – Виктор профессиональным взглядом сравнил диаметр зрачков и проверил симметричность черт лица жены.

— Ромочка погиб. Вот я и…

— Танкист из Реховота? Да. Я слышал по радио. Постой, это сын…

— Да! – Выдавила из себя Анна шепотом, вытянув голову вперед. – Да. Сын Натали.

— О, Боже! – Виктор вздохнул и посмотрел в потолок.

— Надо позвонить…

— Не надо. – Голос Анны почему-то охрип. – Нам нечем ее утешить… И не за чем. Это горе слишком огромно, чтобы можно было его обнять… Трудно обнять каток, особенно, когда он тебя давит… Завтра поедем на похороны. Не знаю, как сумею выдержать. Но, ехать надо.

— Поедем. – Ответил Виктор задумчиво. – Я отпрошусь в отделении.

— Отпросишься? Нет, дорогой! Ты не отпросишься, а скажешь, что едешь на похороны!

— Ладно, ладно… Хочешь чаю? Или, чего покрепче?

— Не знаю. – Она пожала плечами. – Знобит немного.

— Значит, второй вариант.

— Кстати, у меня были Элла и Софи… Ой! Да провалитесь вы со своим Израилем! – Она рубанула воздух рукой, будто шашкой. – В один день убивают, находят неизвестных ранее детей, пересаживают им свои органы! И все это в один день. Не могу. Этот темп не для меня!

— Флэш. – Коротко ответил Виктор, вспомнив недавний разговор с Шуки. Только тогда обе ноги стажера лежали на кресле, что напротив.

— Флэш — это мой диагноз? Или дуркуешь?

— Дуркую. – Кивнул Виктор.

— Решил отдать почку?

— На моем месте поступила бы иначе?

— Не знаю. Наверное, так же. В любом случае, я с тобой.

— Спасибо тебе… за эти слова.

Зазвонил телефон. Анна вздрогнула от неожиданности.

— Аллоу! – Ответил Виктор гортанно, на израильский манер.

— Виктор?

— Да. Я.

— Говорит Ярон… Ярон Лейбович из нефрологии.

— Привет.

— Как дела?

— В порядке. Готовимся к операции. А что?

— Виктор, ты стоишь или сидишь?

— Если хочешь, могу даже лечь.

— Хочу, чтобы ты сел.

— В тюрьму?

— Нет. На стул. Чтобы не упасть.

— Говори. Я держусь за стенку.

— Слушай, ты – подходящий донор для этой девочки.

— Ясно. А чего тут странного?

— Виктор… но эта девочка… не твоя дочь.

— Что за ерунда? Ничего не понимаю.

— Ну, началось! Она не твоя дочь, ты не ее отец. Так тебе понятнее?

— Но… этого… не может быть!

— Прислать результаты анализа по факсу?

— Нет. – Ответил Виктор очень тихо.

— Операция запланирована на понедельник. Если она состоится, мы должны уменьшить гепарин* (*Гепарин – препарат, препятствующий образованию кровяных тромбов) после последнего диализа. Понимаешь? У меня сотовый работает постоянно. Позвони. Бай!

Телефон отсчитал с десяток гудков, прежде чем Виктор опомнился и вернул трубку на место.

— Что? – Анна иронически улыбалась.

Почва для ее возмущения скоротечностью событий в Израиле собиралась укрепиться и расшириться.

— Она – не моя дочь.

— Виктор… — Анна закрыла глаза и покачала головой. – Я просто не знаю, что тебе…

— Но моя почка подходит для пересадки девочке. – Продолжал Виктор задумчиво. – Я могу… спасти ее… эту девочку…

— Что-о-о?!

— Ты видела ее глаза?

— Видела! – Анна чуть склонила голову на бок. – И не забуду никогда… Девочку ждет двойной удар – отец – не отец и пересадка – не пересадка.

— А кто тебе сказал, что пересадки не будет?

— Я сказала!– Анна от возмущения подалась всем телом вперед.

— О тебе здесь вообще речь не идет.

— Идет, дорогой! Позволь мне кое-что тебе напомнить. Мы женаты много лет. У нас есть…

— Что? Что у нас есть?

Такого холодного взгляда супруга Анна еще на себе не испытывала.

— Что? Годы совместной жизни, общие воспоминания, успехи и провалы на этой пропитанной кровью земле… — Анна отвернулась, скрывая слезы.

— Не густо.

— Не густо, говоришь. Добавь для густоты и навара финансовые обязательства, которые в одиночку не вытянуть! Но я знаю, к чему ты клонишь. Ты обвиняешь меня в том, что не могу родить!

— Нет! Только не это! Как ты могла так подумать?!

— Слушай, у меня разламывается голова. Пойду, лягу. А ты, дорогой, подумай, как преподнести эту новость Элле и ее дочери.

— Что ты предлагаешь? Встать завтра утром, будто ни в чем не бывало. Явиться на работу, посмотреть в глаза сотрудникам. Постараться не заходить в отделение диализа, чтобы не дай Б-г не встретиться с Софи? Не думаю, что я способен на такое.

— Виктор, мы рука об руку прошли немало с тобой. Переживем и это…

— Переживем что? Операцию или отказ от нее?

Анна поднялась со стула и, тяжело вздохнув, отправилась в спальню. На ходу она обернулась и сказала совершенно обыденным тоном:

— Решение в конечном итоге принимать тебе. Я с тобой, как всегда. – Она кивнула и улыбнулась, но как-то натянуто.

***

Отделение второй хирургии начинало дежурить завтра утром. Было около четырех после полудня. Самое время, подытожить сделанное за день и подготовиться к дежурству. То есть «подчистить» отделение — выписать кого-то в срок, а кого-то на день раньше, убедив, что это ему же на пользу.

Дани и Ярон – молодая кровь отделения сидели в ординаторской и щелкали пальцами по клавиатуре компьютеров, оформляя выписные документы. После громкого стука в дверь в комнату впрыгнул Шуки на костылях. Трехдневная рыжеватая щетина на лице сравнялась по длине с волосами на коротко стриженой голове. Пижамная брючина под ампутированной ногой завязана в узел.

— Привет, мужики! – Пробасил он, широко улыбаясь.

— Э! Гибор*! (*Гибор – герой (иврит), здорово! – Товарищи обняли сотрудника так сильно, что перекладины костылей больно впились ему в ребра.

— Давай, садись, рассказывай, как ты, что ты? – Дани шлепнул ладонью по блестящей коже кресла.

Шуки попрыгал на одной ноге, разворачиваясь, и плюхнулся в кресло.

— Лежу в отделении пластики. – Начал он. – Культя не хочет заживать. Собираются кожные лоскуты двигать — дефект закрыть.

— Ясно. – Кивнул Ярон. – Хочешь, свою кожу тебе отдадим?

— Только, не с задницы.

Товарищи громко засмеялись.

— Ты скажи нам вот что, — лицо Ярона стало серьезным, — война для тебя уже закончилась…

— Ну… — Шуки развел руками и неуверенно кивнул.

— Какое событие для тебя стало главным в этой войне.

— Знаете, как Виктор наш это называет?

— Нет.

— Флэш.

— Флэш? Не плохо. Ну?

Шуки медлил с ответом. Окно ординаторской выходило на север. Он посмотрел туда, где в эту минуту «Катюшины» ракеты летели к нам через границу, горели леса, ревели дизели танков и отдавали назад орудийные стволы, посылая очередной снаряд.

— Очнулся, лежа на носилках. Ребята перли меня к вертолету. Я был частично оглушен, и по шуму винтов не мог определить расстояние до него. Чуть не свернул себе шею, но  сумел рассмотреть вертолет…

Шуки вновь посмотрел туда, в окно – на Север.

— Ну и? – Не унимался Дани.

— Вертолету сесть было негде. Камни да глыбы кругом. Он завис над грудой камней, то касаясь их, то отрываясь … Видели, как пчела собирает пыльцу с цветка? Очень похоже.

— Красиво! – Улыбнулся Ярон.

— Слушайте дальше. Это не главное. Главное — другое…

— Что? Говори, пока нас на обход не позвали!

— Главное… — Шуки потупил взор. – Что вертолет ждал меня…

— Конечно, ждал! – Возмутился Дани. – А как иначе?

— Вы не поняли! Он не просто ждал. Подставлялся, рисковал быть подбитым каждую секунду. Одна наплечная ракета, выпущенная из кустов, и все, горящие ошметки. Но они ждали и, только взяв меня на борт, взлетели. А теперь скажите мне, бывшие десантники, стоило ли подвергать риску боевую машину и такое количество людей ради моей задницы?

— Вот что, друг. – Дани шлепком приземлил ладонь на плечо Шуки. – Такого вопроса быть не должно, потому, что не должно быть никогда!

— Может ты и прав. – Шуки улыбнулся. – А у вас что тут нового?

— О! У нас событий хватает. Слышал новости про Виктора?

— Да. Отдает почку для пересадки дочери.

— А-а! – Ярон шлепнул ладонью об ладонь как в цыганочке с выходом. – Главной новости ты и не знаешь! Оказалось, это не его дочь.

— Ну?

— Но почка подходит. Высокая степень тканевого соответствия.

— Неужели он…

— Именно! – Подхватил Дани. – Этот тюкнутый собирается отдать почку девочке.

— Почему, тюкнутый? – Шуки поднял брови.

— Э! Приятель. Тебе не только ногу оторвало, но и мозги встряхнуло.

— Определенно. – Ответил Шуки без тени иронии.

— Называй эту историю, как хочешь. Но что-то здесь наперекосяк. Если бы Виктор получил за это хорошие бабки, могу понять…

— Они репатрианты… с голой задницей… платить нечем. – Возразил Ярон.

— Не только деньги определяют наши поступки и решения, – сказал Шуки. —  Не только! Есть что-то, что деньгами не измеряется.

— Что, например? – Дани уже пожалел, что спросил, встретив осуждающий взгляд Шуки.

— Например, то что я рассказал про вертолет. Так что не суди всех по себе. Виктор, он…

— Что Виктор?

В это мгновение Виктор вошел в ординаторскую, захлопнул дверь и по-братски обнял Шуки.

— Почему ты не в отделении трансплантации? Тебе же завтра оперироваться?

Виктор почувствовал, как все вокруг померкло. Только экраны компьютеров больно ударили по глазам голубым светом.

Операции… не будет. – Сказал он вполголоса. Оставим эту тему… Завтра у нас – приемный день. Через десять минут  обход.

Дани и Ярон молча уселись за компьютеры – завершить начатую работу.

А Шуки остался молча сидеть в кресле, глядя то в окно, то на дверь, закрывшуюся за Виктором.

Вместо эпилога

Каждый человек проживает сразу две жизни. Первая – реальная. Вторая – жизнь снов и мечтаний. Вторая оказывается порой важнее первой. Так, ребенок, машущий игрушечной шашкой верхом на деревянной лошадке, в эту минуту – настоящий всадник, рубящий головы врагов. Это важнее для него, чем есть кашу и сидеть на горшке.

В жизни снов и мечтаний мы можем быть сказочно богатыми, можем переспать с объектом безответной любви, убить ненавистного врага, не получив за это срок.

Вот и получилось, что в своих думах, мечтах и снах Виктор отдал почку и спас больную девочку. Софи вместо посещения диализного зала бегает на дискотеку, Натали Берг ждет сына на побывку из армии. А Шуки ходит на двух ногах.

07.09.2007

Берущая за душу проза Леона Агулянского реалистична по форме и романтична по сути. Язык его удивительно точен и чист. Автора интересует лишь главное в жизни: любовь и ненависть, смысл жизни и смерть, память и забвение.

Михаил ВеллерПисатель

Проза Агулянского лаконична и содержательна. В небольшом объёме сконцентрирована увлекательная история, достойная романа. Стиль отточен. В наш электронный век будущее за такой прозой

Александр Галибин Народный артист России

Радикулит

Леон Агулянский РАДИКУЛИТ Эстрадный монолог      Я работал. Я не тратил. Я копил. Собрал на машину. Машина старая, зато колеса новые. Ну, почти новые. Если

Читать полностью »

Среди концов

«Среди концов» — сборник правдивых историй, где у каждой — свой конец.Автор, практикующий врач-уролог, пережил, переосмыслил и любовно оформил в книгу каждую из них. И,

Читать полностью »
Здравствуйте, Леон.