Параллельные кривые.

Леон Агулянский — врач-уролог, писатель, драматург, член CП России и Союза русскоязычных писателей Израиля, член Гильдии драматургов России и Гильдии драматургов США, лауреат литературной премии им. А. П. Чехова (2009)

Книга — лауреат Премии им. А.П.Чехова. На уроках математики нас учили: параллельные прямые не пересекаются. Совсем иначе в жизни. Она идет не по прямой. Не даром гласит народная мудрость: «Кривая выведет». Выведет ли? 
Кривые судеб пересекаются неоднократно, в разных ситуациях и самых непредсказуемых географический точках. Какой багаж человек несет к следующему пересечению? Каким он был до и станет после очередной встречи или столкновения? Об этом книга: «Параллельные кривые».


Описание. На уроках математики нас учили: параллельные прямые не пересекаются. Совсем иначе в жизни. Она идет не по прямой. Не даром гласит народная мудрость: «Кривая выведет». Выведет ли? 
Кривые судеб пересекаются неоднократно, в разных ситуациях и самых непредсказуемых географический точках. Какой багаж человек несет к следующему пересечению? Каким он был до и станет после очередной встречи или столкновения? Об этом книга: «Параллельные кривые». 
Наряду с повестями и рассказами, в ней опубликована пьеса «Деревянный театр», дебютировавшая на сцене театра «Матара» в Израиле и пьеса «Гнездо воробья», которая тоже нашла своего режиссера.

Оторваться невозможно. Потому читать рекомендуется в выходные, чтобы не проспать на работу.

Автор : Леон Агулянский 
Издательство : Бейт Нелли, Израиль 
Год : 2009 
ISBN : 978-965-7386-20-0 
Страниц : 512 
Формат : 140Х205

Публикую здесь повесть из этого сборника.

Леон Агулянский

«Кукушка» и боец

Повесть

Отрывки этой истории я слышал от 

отца, И.С.Агулянского, ветерана 

Третьей Фрунзенской дивизии 

Народного ополчения.

Июнь сорок первого выдался прохладным и солнечным. Готовиться к выпускным экзаменам не хотелось.  Белые ночи были еще одним доказательством, что жизнь прекрасна. И терять время на сон – преступление. Семен любил школьную компанию. В ней было комфортно, весело, интересно.  Верховодил Саша Кузнецов, светловолосый широкоплечий капитан районной футбольной команды. На уроках физкультуры в строю всегда стоял первым, лучше всех бил по воротам, лучше всех стрелял в тире, дальше всех метал гранату. Был примером для подражания. Но иметь успех у девочек юноше мешало сильное заикание. 

Семен, в отличие от него, был небольшого роста, сутуловат и худощав. Густые черные волосы, зачесанные назад, открывали высокий лоб над чуть выпуклыми черными глазами. Играл на гитаре, читал наизусть Маяковского, Есенина и Блока, выпускал школьную стенгазету и прекрасно говорил. Его положительная энергия притягивала людей. Поэтому на вечеринках и  на пляже в Сестрорецке вокруг него хороводились молодые люди.

Девчонкам он нравился, но не как воплощение мужского начала. Единственная, кто была влюблена в него еще с девятого класса, это красавица Хильда Талонен. Семен не отвечал взаимностью. Парни вообще ее обходили стороной. Слишком высока и слишком красива. Мучной белизны длинные волосы и бледно-голубые глаза под огромными ресницами сначала притягивали, потом отпугивали. Хильда несла в себе образ этакой Снежной королевы.

Зато к маленькой бесфигурной кучерявой хохотушке Кате Павловой липли все, кто только мог, даже ребята из параллельного класса.  За глаза ее так и называли – Кучеряшка.

Однажды на школьной танцплощадке Семен пригласил на танец Риту, девочку из девятого класса. Запах ее длинных черных волос, огромные, всегда грустные карие глаза, рука, робко положенная ему на плечо, неуверенные шаги в танго в один миг заставили биться сердце быстрее. Стали встречаться.  Ходили в кино на «Чапаева». Видя в очередной раз, как пулеметчик, прищурив глаз, косит очередями цепи беляков, Семен подавался вперед, поближе к экрану, забывая о подруге.

Рита говорила мало. Все больше слушала Семена. Многие стихи знала наизусть, но этим не бравировала. Однажды по дороге домой из кино призналась, что ее отец работал инженером на Кировском заводе. Недавно был репрессирован. В их квартиру подселили жильцов. Теперь они с мамой живут в коммуналке. От отца давно нет писем.

Совсем недалеко от школы,  в Выборгском доме культуры, давали «Марицу». Семин отец, прежде банковский чиновник, а ныне администратор Дома культуры, добыл две контрамарки. Семен мог пройти к отцу через служебный вход, но предпочел провести свою девушку через главный.

Он не ошибся. Отец в белой рубашке и черном галстуке вышел к ним, вручил контрамарки, и на виду у толпящейся у входа публики провел в фойе.

По тому, как горели глаза Риты, Семен понял, что она слушает оперетту впервые.

— Я бываю здесь часто. Стараюсь не пропустить ни одной премьеры, – заявил Семен с гордостью по дороге к выходу.

— Моя мама когда-то пела в хоре, – ответила она. — Папа был против. А теперь вот не до пения.

— Петь надо всегда.

— А если не хочется?

— Если не хочется петь, надо читать стихи.

— Я так и делаю.

Не заметили, как вошли во двор, где напротив школы буквой «п» стояли  их дома. Со стороны двухэтажного деревянного сарая, что в глубине двора, к ним приблизилась подвыпившая компания. 

— Вернемся на улицу. – Рита вцепилась в локоть Семена.

— Куда на улицу? Мы почти дома. – Семен  узнал во главе компании Леху Алиханова по кличке «Хан». Тот шел, засунув руки в карманы в кепке в мелкую клетку. Этот головной убор не любили видеть ни издалека, ни вблизи. Хан с компанией слонялись по двору, отбирая курево и деньги у прохожих. Иногда караулили учеников, выходящих из школы после уроков, и собирали с них оброк. Милиция, расположившаяся в соседнем здании, ничего с хулиганами поделать не могла или не хотела. Однажды Саша Кузнецов организовал группу ребят покрепче, чтобы дать отпор этой шайке. Они ожидали Хана у входа в школу. Но прибежал участковый и велел всем немедленно разойтись.

Семен еще не решил, что предпринять, а компания уже окружила их, дыша в лицо перегаром.

— Гуляете? – Хан посмотрел на Риту, перемещая языком папиросу из одного угла рта в другой.

— Гуляем. – Семен огляделся. Одинокий прохожий скрылся за дверью парадной.

— Пропустите! – сказала Рита и взяла Семена под руку.

— Пропустим. Конечно, пропустим. – Хан выдохнул папиросный дым в лицо девушки. Его приспешники громко расхохотались.

Кулаки у тебя слабоваты. – вспомнил Семен наставление Кузнецова. – Если потребуется, бей головой.

Он так и сделал, устремившись головой в грудь Хана. 

Последнее, что осталось в памяти – резкая вспышка перед  глазами.

Семен очнулся в «Карлухе» – так шутливо  называли больницу им. Карла Маркса. 

В огромной темной палате с высокими потолками стояло множество коек. Все они были заняты. Пахло лекарствами. Справа у стены кто-то громко храпел. В проеме открытой двери был виден ярко освещенный коридор. Прошла располневшая медсестра в высоком белом колпаке. Правый висок болел. Прикоснувшись к нему, Семен обнаружил, что голова забинтована совсем, как у пулеметчика из «Чапаева». Попробовал встать, но почувствовал головокружение и тошноту.

Утром в палату явился завотделением со свитой из врачей и медсестер. Они двигались медленно, от койки к койке, что-то обсуждая и записывая.

— Как дела, молодой человек? – заведующий посмотрел сквозь очки в круглой оправе, покоящиеся на мясистом носу.

— Хорошо,– солгал Семен. 

— Семен Зельцер, семнадцати лет. Черепно-мозговая травма. Потеря  сознания. Рана на виске зашита при поступлении, – доложил высокий худой врач с усами,  совсем как у отца.

— Что на снимке? – поинтересовался заведующий.

— Трещина височной кости. Удар кастетом. 

— Через неделю можно будет выписать?

— Если не будет ухудшения.

— Дальше, – заведующий двинулся к очередной койке.

— Тебе предписано лежать, – сказал худой доктор, заглянув в глаза Семена. – Вставать – только в туалет, и обратно, в койку.

На завтрак принесли макароны по-флотски. Есть совсем не хотелось. Тошнота не проходила. Боль в затылке усилилась. 

Пришел следователь милиции  в белом халате, наброшенном на погоны так, что звания не видно. Открыл планшет и записал показания.

— Что с Ритой? – спросил Семен.

— Разбираемся. Что маме-то передать?

— Через неделю буду дома.

Казалось, этой неделе не будет конца. Голова болела меньше. Тошнота прошла. Но полухолодные макароны привлекательнее не стали. Семен очень ждал Риту и одновременно боялся ее визита. Пару раз приходила мама. Все больше плакала. Потом — отец. Сказал: пускают только на пятнадцать минут. Тоже ничего толком не сказал, кроме того, что случилась беда, но могло быть еще хуже.

При выписке Семену вручили справку, написанную фиолетовыми чернилами. Чуть не забыли снять швы на голове.

В тот же день он был вызван к следователю вместе с отцом. По дороге отец молчал и прятал  глаза. Поймав возмущенный взгляд сына перед  дверью в кабинет, положил ему руку на плечо и тихо сказал:

— Потом. Все потом.

На этот раз следователь говорил тоном, будто Семен сам совершил преступление. 

— Кто может подтвердить факт нападения на вас? – спросил он, прищурясь.

— Никто. – Семен вспомнил спину прохожего, не пожелавшего вмешиваться в происходящее.

— Так. А вот Алексей Алиханов  утверждает, что в это время находился у друзей  на Васильевском. Они это подтвердили.

— Даже не сомневаюсь. – Семен почувствовал, как отец толкнул его ногу коленом.

— Поступила жалоба по факту изнасилования Риты, как ее там, — он заглянул в папку, — Кантор. 

Семен почувствовал, как холодная волна ударила в груди. 

— Что? – он привстал.

— Спокойно, спокойно, юноша, — продолжал следователь, явно довольный  реакцией. –  Следствие не закончено. Ты – он указал толстым пальцем в лицо Семена, — один из подозреваемых.

— Но он получил удар кастетом,– вступился  отец. – Только что из больницы. Вы ведь знаете.

— Касте-е-е-етом? Каким-таким кастетом? —  Он выхватил медицинскую справку из руки отца и заглянул в нее. – Ни о каком кастете – ни единого слова. Кастет, – он погрозил пальцем, – это холодное оружие! За это ого-го! Свободны… Пока. Мы вас вызовем, – он с шумом захлопнул папку. 

Семен вновь почувствовал тошноту и головокружение. 

Выходя, отец придержал дверь, у которой была такая сильная пружина, что жильцы в доме напротив слышали, как она хлопает с утра до вечера. Похоже, отец был единственным, кому это мешало так же, как «черный рынок» подвесных моторов, стихийно образовавшийся под высокой аркой на входе во двор. Заведенные вхолостую, они трещали особенно громко, а своды арки еще и усиливали звук.

Мамы дома не оказалось.

— Садись – сказал отец тихо. – Один из соседей видел, как все было.

— Кто?!

— Сейчас это не важно.

— Как не важно, отец?!

— Показания давать этот человек не намерен.

— Сволочь!

— Мне за бутылку рассказал. Спасибо и за это.

— Ну?

— Не хочешь прилечь?

— Отец! – Семен стукнул кулаком по столу. Удар отозвался болью в виске.

— Тебя оглушили ударом кастета в висок и уложили в кусты. Риту утащили в сарай, – он кивнул в сторону смутного деревянного строения, которым всегда пугали маленьких детей. – Надругались над ней и бросили там, – он подошел к окну, потрогал батарею и приоткрыл форточку.

— Дальше! – сказал Семен, глядя на скатерть стола.

— Дальше…

— Да! Дальше! Дальше! Дальше! – он закрыл лицо кулаками, скрывая слезы ярости.

— Тебя, конечно, никто не подозревает. Следователь пугает, чтобы поскорее закрыть дело.

— Я убью его! – Семен посмотрел в сторону окна. – Их всех.

— Ты не убийца.

— Кто сказал?

— Я сказал! – крикнул отец. – Они сидят пятнадцать суток. По пьянке разбили витрину и полезли в гастроном за водкой.

— Где Рита?

— Рита… Ее нет.

— Что?!

— Через два дня после всего этого за ними приехали… Машина с фургоном.

— Ясно. Разберутся и отпустят…

— Хочешь есть?

— Куда увезли?

— Тебе надо отдохнуть.

— Я поеду.

— Куда ты поедешь-то?!

— Я должен ее увидеть. Виноват перед ней. Виноват!

— Не спеши, сынок, вину брать на себя. Достаточно обвиняют невиновных.

— Отец, помоги мне найти ее! – Семен почувствовал, как усилилась головная боль.

— Мать сейчас вернется в работы. Давай оградим ее от этих переживаний. Для ее сердца это совсем ни к чему. 

Вопреки скептическому прогнозу отца, Семен получил официальный ответ на свой запрос. Не веря своим глазам, он перечитал короткую справку, напечатанную на машинке. Осужденная Кантор Маргарита Михайловна умерла в больнице лагеря с четырехзначным номером.

— Мне очень жаль, – прочитав документ, отец бросил очки на скатерть стола.  – Людям свойственно умирать рано или поздно. Но она будет жить в твоей памяти. Ни обидеть, ни убить ее там уже никто не сможет. Но чтобы помнить ее, ты сам должен жить. – Я колбасы пожарю, будешь? – он подошел к календарю, висящему у окна, и оторвал листок, за которым показалось 22 июня.

Отец с мамой, после утреннего чая с бутербродами, ушли на работу.  Лежа в «Карлухе», Семен пропустил Последний звонок и вручение аттестатов зрелости. От праздника ничего не осталось. Только явиться в учительскую, получить документ и все.

У входа в школу он встретил одноклассников. Кучеряшка, разрумянившаяся от волнения, говорила громко и быстро, агитируя ребят пойти всем вместе гулять на «Белые ночи». 

— Пойдем пешком  до Финляндского, потом через Литейный мост на Марсово поле. Оттуда, по набережной, мимо Зимнего к стрелке Васильевского.

— Лучше пройдем мимо Нахимовского,  – возразил кто-то из девочек.

— Ухажеров тебе мало?! – прошипела Кучеряшка. – У нас свои ребята — хоть куда. Вон и Семка выписался, – она кивнула в сторону приближающегося Семена.

Ребята приветствовали товарища, похлопывая кто по плечу, кто по спине. 

— Все. Теперь пусть только подвернется нам этот Хан! – Саша Кузнецов сжал кулак так, что хрустнули костяшки.

— Гитару не забудь, Сем! – Кучеряшка положила ему руку на плечо, совсем как Рита тогда в танце. 

Над входом в школу вдруг ожил репродуктор. Из него послышался военный марш.

— С чего бы это? – Кучеряшка пожала худыми плечиками.

— Вроде не праздник, – пробасил Кузнецов. — По радио тоже военные марши с самого утра.

Музыка оборвалась. Голос диктора объявил:

— В 12:00 слушайте специальное сообщение Правительства!

***

Его звали Урью Пелтонен. Вроде как Юра,  по-нашему. Если Пелто на загадочном финском языке – поле, получается Юрка Полевой. Только «у» в слове «Урью» произнести не так просто. Для этого надо образовать звуки «у», «э» и «ю», смешать их на языке и выдать получившуюся смесь.

Он родился на семейном хуторе недалеко от Тампере. Отец владел не только двумя просторными домами, но и целым озером. В хозяйстве, кроме пашенных земель, были коровы и ездовые лошади. 

С малых лет Урью был приучен к тяжелому крестьянскому труду. Вырос крепким юношей. Его коротко стриженые волосы были светлыми, а брови и ресницы вовсе белыми. И только крупные веснушки на широком  лице с глубоко посаженными голубыми глазами выдавали неудавшиеся планы природы сделать этого человека рыжим. Он прекрасно справлялся с любой работой на хуторе. Но больше всего любил ходить с отцом на охоту, особенно зимой, за белкой и зайцем. Твердая рука, острый глаз и тренировка сделали его лучшим стрелком в округе. Этот юноша говорил мало, слушал, чуть наморщив лоб, и смеялся беззвучно, мотая при этом головой.

Его отец – широкоплечий худощавый великан с бородой, как у английского моряка, и огромными руками, покрытыми веснушками, после тяжелой работы на ферме любил пропустить стаканчик – другой. Иногда за ними следовали третий и четвертый. Тогда этот сильный человек начинал плакать, уронив голову на  кулак. Однажды рассказал уже повзрослевшему сыну, как в семнадцатом был мобилизован в бригаду белофиннов. 

Тогда почти вся страна контролировалась финскими красногвардейцами при поддержке революционно настроенных российских матросов. Правительство обратилось к только что бежавшему из России Маннергейму с просьбой возглавить силы контрреволюции. Но прежде чем возглавить, их нужно было собрать. 

Маннергейм сначала призвал верных ему людей. К ним начали примыкать желающие дать отпор «красным». Армия сформировалась на берегу Ботнического залива в районе города Васа и начала теснить красных, наступая на восток в направлении Тампере, и на юг в направлении Хельсинки. Армия красных состояла из рабочих и студентов. Особенно тяжелые бои развернулись за рабочий город Тампере. Ценой больших потерь удалось выбить краснофиннов из города. Взятых в плен собрали на главной площади у театра. Часть из них колонной вывели за город и расстреляли.  Расстрельная команда, в которой оказался отец Урью, превратилась в похоронную. Им же пришлось хоронить расстрелянных.

В декабре сорокового в дом явился Эйно – улыбчивый толстяк, ветеран шюцкора (Шюцкор – военизированная организация самообороны, существовавшая в Финляндии с 1917 по 1944 год) и однополчанин отца по белофинской бригаде. Войдя в дом, не улыбался, прятал глаза, от кофе отказался. Вручил Урью повестку в армию. 

На призывном пункте в Тампере его определили в отряд лыжников. Поезд привез их в Миккели, где размещался штаб Карельского фронта. 

В отличие от других призывников, для Урью, привыкшего спать мало, не составило труда встать по команде капрала, умыться и выйти на построение у входа в одноэтажное деревянное здание казармы. 

Строем проследовали в хорошо натопленную столовую. Миска горячей пшенной каши и черный кофе в морозное утро оказались весьма кстати.

— Улос!  (выход фин.) – командует капрал. Строем, в колонну по двое, хрустя ботинками по снегу, прошли в здание напротив, в помещение, похожее на школьный класс. 

— Ну вот, снова за парту! – возмутился один их новобранцев.

— Встать! Смирно! – скомандовал капрал. 

В комнату вошел пожилой человек в военной форме. Определять чин по значкам в петлицах Урью еще не умел.

— Хювя хуоментаа! (доброе утро фин.) – офицер жестом остановил капрала, раскрывшего рот для доклада. – Я – федерик (чин в финской армии, соответствует прапорщику) Лаппинен. Прошу садиться! 

Взвод загремел стульями, рассаживаясь. Последним у входа сел капрал.

— Вы призваны в подразделение лыжников. После прохождения курса из вас сформируют отряды и отправят на восток, – начал федерик.

Новобранцы молча переглянулись.

— Рюсся (русские фин.) наступают с востока механизированными колоннами, – федерик указал карандашом на красные стрелки, врезавшиеся в пограничную линию.  — Ваша задача — атаковать их в пути.

Комната наполнилась удивленными голосами. Капрал вскочил и трижды громко хлопнул в ладоши. Аудитория затихла.

— Вопросы? – федерик поднял бровь и улыбнулся.

— Как же мы против танков? – не выдержал Урью. – Лыжными палками их колоть, что ли? —  новобранцы громко захохотали.

— Кто хоть раз в жизни видел танк? – спросил федерик, повысив голос. – Поднять руки!

Ни одной руки не поднялось.

— Отлично. Тема сегодняшнего занятия – русские танки и средства борьбы с ними. -Лаппинен подвесил на доске схему танка. – Танк – бронированное средство защиты и ведения огня на гусеничном ходу. Задача танка – прорыв оборонительной линии и поддержание пехоты огнем орудия и пулеметов. – он постучал острием карандаша по соответствующим частям на схеме.  — Поразить танк можно миной, артиллерийским снарядом, гранатами и бутылкой с зажигательной смесью. В распоряжении отряда лыжников будут только гранаты и бутылки с зажигательной смесью, и то в ограниченном количестве. Бутылку лучше бросать сюда, – он указал на площадку позади башни. – Гранату – сюда, в зазор между корпусом и башней. Эффективна граната, брошенная в открытый люк. Гранатой можно повредить гусеницу и лишить танк хода на какое-то время. Обратите внимание, для поражения танка гранатой или бутылкой необходимо подойти почти вплотную. При этом важно не попасть в сектор обстрела пулеметов, – он показал  секторы пулеметов на схеме – вид сверху. – И самому не пострадать от взрыва. Вопросы? – федерик осмотрел класс. – Нет. Идем дальше. У танка свои преимущества, у лыжника – свои. Там, где не пройдет танк, пройдете вы. Пока танк разворачивается, вы сможете подойти к самому уязвимому месту. Главное — атаковать головную машину. Колонна застопорится. Тогда — идти от машины к машине и уничтожать противника. А если кончатся патроны – работать  пукко (финский нож фин.). Каждый из вас получит автомат «Суоми». Автоматы надежны даже в мороз, но их в армии не хватает. Оружие беречь и не бросать, даже если кончились патроны.

Новобранцы переглянулись. В их глазах был восторг,  как у детей, которым обещали редкие игрушки на Рождество.

— А если целый полк пехоты вывалит из машин и попрет на нас? – спросил один из слушателей.

— В штыковую не идти. Пехота увязнет в снегу. Быстро устанет. Но если сумеет развернуться в цепь – обходите, атакуйте с флангов и с тыла. Сейте панику в рядах рюсся. Нападайте с подветренной стороны. Пусть пурга – им в глаза, вам — в спину. Вопросы? Есть ли вопросы?

— Все ясно, – ответил Урью неуверенно.

— Все не может быть ясно, – федерик подошел к замерзшему окну, резко развернулся  и, проходя между рядами парт, продолжил. —  У вас не будет возможности брать пленных  и вести их в расположение наших войск. Надеюсь, вы понимаете, что это значит.

Курсанты  растерянно кивнули, а Урью не поверил своим ушам. Ему предстояло повторить трагедию отца.

Отказаться. Проситься в другую часть, сказаться душевно больным… – мелькали в голове возможные планы.

— И последнее, — Лаппинен вглядывался в лица новобранцев, – если отряд будет обременен своими ранеными — потеряет главное преимущество — маневренность и погибнет весь. Пусть каждый помнит это, идя в бой. Вы – лыжники, а не пехота, сидящая в натопленных казематах оборонительной линии на Карельском перешейке! – он указал большим пальцем на доску за спиной. Хотя воевать в дотах, по которым пушки бьют прямой наводкой – тоже непросто. 

После обеда получили  новенькие «Суоми» и лыжи. Инструктаж по разборке-сборке автомата капрал провел на морозе при свете фонаря. По свежей лыжне отправились на стрельбище. Капрал остался доволен, видя фермерских сынков, оторвавшихся от него на лыжне. А когда прошел по мишеням после залпа, не смог сдержать довольной улыбки. Этот взвод можно было выставлять на международные соревнования, если не по лыжам, то по стрельбе.

Ночью спали как убитые. Вместо очередного учебного дня накормили завтраком, выдали сухари, патроны, гранаты, пару бутылок Молотова на каждого и построили перед казармой.

— Времени на подготовку нет. – Лаппинен говорил громче, чем обычно. – Враг наступает. Его нужно остановить. Иначе страна и все, что нам дорого, погибнет. У вас в руках оружие. Вы умеете им пользоваться. Но главное оружие – вы сами, ваша смекалка и отвага. Будьте для врага ночными призраками, появившимися из леса. Будьте быстры и неуязвимы. Мы ждем вас. И да хранит вас Бог! – он развернулся и зашагал в сторону казармы, что напротив.

— По машинам! – послышалась команда. 

Бойцы расселись в грузовиках. Колонна отправилась в путь.

В расположение части прибыли, когда уже стемнело. Вместо теплых казарм – землянки и палатки, наполовину занесенные снегом. Из ста пятидесяти человек были сформированы три отряда по пятьдесят. Командиры отрядов собрались в землянке-штабе.

— Вот что, ребята, — старший офицер выглядел очень уставшим.  Наш отряд вернулся ни с чем. Попали в пургу, противника не нашли, повернули назад. Обморозились, сейчас по землянкам распиханы. Разместить вас все равно негде, так что пойдете в бой. Потом отогреетесь, кто вернется, – он придвинул керосиновую лампу к карте. Колонна должна быть примерно здесь, – он указал карандашом на карте. Двигаются медленно. Остановки — через каждые десять километров. Атаковать до восхода солнца. Главное, найти… Горячего кофе не предлагаю. На лыжах согреетесь. Выступайте прямо сейчас, пока люди от холода не раскисли. Переть вам километров тридцать. Так, что торопитесь. Все свободны, кроме командира.

Бойцы вышли из землянки, отворачиваясь от ветра, несущего мелкий колючий снег прямо в лицо.

— Слушай, экселенц (командир фин.) Если увидишь, что отряд замерзает и воевать неспособен, поворачивай назад.

— А как же колонна?

— Колонну надо остановить. Но бойцы с негнущимися пальцами, отупевшие от холода, не смогут этого сделать. Береги их. Людских резервов, сам понимаешь, нет. Каждый боец на счету. 

— Кюлля! (так точно (слушаюсь) фин.)

— Ну, все. Давай. Удачи! – он кивнул в сторону выхода.

— Отряд, — на лыжи! Отря-а-д, на лыжи! Отря-а-ад, на лыжи! – послышалась команда, передаваемая по цепочке. – В колонну по двое, дистанция два метра, вперед, ма-а-арш! – параллельные вереницы бойцов устремились на восток и быстро растаяли в темноте.

Урью не терял из виду спину идущего перед ним. Лыжи скользили не так хорошо, как дома. Автомат за спиной был намного тяжелее охотничьего ружья. А вот с бутылками Молотова – беда. 

Отцепить бы да бросить, но нельзя. Целых два танка можно поджечь.

Урью опасался, что если колонна пойдет таким темпом, он выдохнется и отстанет. Но скорость оказалась приемлемой. Никто не отставал. 

Через час сделали привал, проверили снаряжение и перекусили сухарями. 

— Ни одной сломанной лыжи, – пришло к командиру сообщение по цепочке.

— Молодцы, – пробурчал он себе под нос и посветил фонариком на карту в планшете.

После третьего привала настала очередь Урью со своим напарником поднажать и уйти вперед на разведку. 

Они скользили по бокам лесной дороги. В отличие от места расположения части, в лесу было не так ветрено. Немного замерзли пальцы ног, но не привыкать.  В густой темноте едва угадывались стволы заснеженных сосен. Бойцы двигались, напряженно вглядываясь в темноту перед собой. На подъеме пришлось сильнее поработать палками, а кое-где перейти на ход «елочкой». Еще десяток метров — и высота взята.

Длинная вереница огней полоснула по глазам. Казалось, ей нет конца.

Несколько секунд бойцы молча созерцали линию огней, потом развернулись и припустили, что было сил назад, к отряду.

У экселенца были причины радоваться. Нашел колонну и довел отряд в боеспособном состоянии. 

— Командиров – ко мне, – прикзал он. 

Не прошло и нескольких минут, как вокруг него собрались командиры отрядов.

— Колонну атакуем здесь – пусть пройдут спуск с возвышенности. Давать задний ход в гору – труднее. Первый отряд атакует голову колонны. Мину установите здесь, – он махнул рукой в сторону дороги.  — Третий отряд атакует хвост колонны.

— А кто знает, где он, хвост-то, – возразил командир третьего отряда.

— Пройдите вдоль колонны, разомнитесь. Смотрите, до  Москвы не докатитесь. Второй отряд останется при мне – атаковать середину, и по обстоятельствам. Сигнал к началу – взрыв мины. Все! К бою!

Двое бойцов установили на дороге мину, похожую на большую сковороду с крышкой. Завинтили взрыватель и забросали ее снегом. Третий отряд углубился в лес и пошел в направлении склона. Второй, пройдя двести метров вслед за первым, развернулся в цепь и притаился за деревьями.

Справа послышался гул моторов.

— Бутылки – для танков, гранаты – в фургоны с пехотой. Стрелять по дверцам машин! – послышался голос экселенца.

Гул моторов приближался. Не прошло и пяти минут, как перед лыжниками проползло несколько танков. Урью был поражен их размерами и грохотом мотора, потому пересчитать не успел. Вслед за танками проехали тягачи, влекущие огромные пушки. За ними потянулись грузовики с фургонами. Дистанция между машинами — не более десяти метров.

Слева раздался взрыв такой силы, что снег слетел с сосновых ветвей над лыжниками.

— Тульта! (огонь фин.)  – крикнул экселенц. Лыжники ударили очередями по фургонам и двинулись ближе к затормозившим машинам. Еще несколько взрывов послышалось слева, потом справа. Урью стрелял короткими очередями. Он видел, как солдаты в длинных шинелях и ушанках выскакивали из фургонов. Длинные винтовки только сковывали их движения. Прошитые очередями, они оставались лежать вокруг машин. С обеих сторон слышались автоматные очереди вперемешку с одиночными винтовочными выстрелами. Несколько рюсся залегли на другой стороне дороги и начали отстреливаться. Слева послышались длинные очереди. 

Это не наши автоматы, не иначе, как их пулемет. – пронеслось в голове.

Машина позади той, что атаковал Урью, сначала загорелась, потом взорвалась. Урью отвернулся от жара, ударившего в лицо. От вспыхнувших машин справа и слева стало светло. Несколько пуль просвистели над головами лыжников.

— Ложись! – это был голос командира второго отряда. Урью плюхнулся на живот, сбитый тычком в спину его рукой. Еще несколько пуль просвистели над ними.

— Ну, что у тебя? – командир посмотрел по сторонам.

— Залегли на той стороне. – Урью схватил губами снег.

— На ту сторону не ходить. Свои могут задеть. Гранаты есть?

— Две.

— Умеешь бросать лежа?

— Не знаю.

— Учись, – командир принял из руки Урью гранату, вырвал зубами чеку и, повернувшись на бок, перекинул через машину. Взрыв показался Урью не таким уж громким. – Теперь сам. Только, смотри, не слишком далеко.

Урью бросил гранату как раз в то место, откуда сверкнул язычок выстрела.  После взрыва оттуда больше не стреляли. Слева по-прежнему не смолкал голос пулемета.

— Командир, твой отряд – на помощь первому – приказ экселенца . – прокричал запыхавшийся связной.

— Второй отря-а-ад, в колонну по двое, быстро! – прохрипел командир.

Выстрелы в хвосте колонны стихли. Лыжники построились. Пересчитались – все на месте.

— Раненые есть? – спросил командир, вглядываясь в строй. 

— Меня в руку зацепило, а меня – в плечо. – послышались голоса в ответ.

— Идти на лыжах сможете?

— Сможем, но лучше бы на машине.

— Машины вы сами попортили. Теперь не жалуйтесь. 

Строй разразился хохотом.

— Ты и ты, — командир указал на Урью и еще одного бойца, – остаться и прочесывать эту часть колонны. Не зевайте! Потом возьмете каждый по две винтовки и догоните. Отря-а-ад, за мной! 

Лыжники устремились в головную часть колонны.

Урью с товарищем начали двигаться вдоль горящего транспорта. Урью впервые видел убитых. Они лежали в разных позах. На некоторых еще горела одежда. Он представил, что еще час назад эти люди смеялись, разговаривали, строили планы на будущее, помнили, что дома их ждут. После очередного взрыва пулемет в голове колонны затих. Урью обернулся на своего напарника, тот восторженно потряс кулаком.

Вдруг из фургона несгоревшей машины один за другим выскочили четверо рюсся и побежали в лес. Последний из них зарылся ногой в снегу. Падая на бок, обернулся назад. Урью толкнул плечом напарника, открывшего огонь по убегающим, да так сильно, что сбил  с ног.

— Ты что? – спросил тот, встав на одно колено и целясь в лесную темноту, где скрылась четверка в длинных шинелях.

— Сами замерзнут, – сказав, Урью понял, что недалек от истины. — А нам патроны велено беречь.

— А пока не замерзли, могут влепить нам пулю в спину.

— Ладно. Пошли вперед, – сказал Урью. – Винтовки в голове колонны подберем, чтобы не тащить.

Механизированная колонна была разгромлена отрядом лыжников. Сами они понесли минимальные потери. По возвращении их разместили в землянках и палатках. Через несколько часов отряд забрали машинами в ближайший город на отдых. Урью в их числе не оказался. Его доставили в штаб в городе Миккели и заперли в плохо отапливаемой комнате.

Его соседом по заключению оказался худощавый человек лет тридцати. За что сидит, говорить не хотел. Зато очень интересовался историей Урью. Но тот растянулся на койке с матрацем без белья и мгновенно уснул.

Утром он предстал перед тремя очень строгими офицерами, сидящими за столом.  Заодно узнал, что это называется трибуналом.

За проявленную преступную нерешительность в бою и  невыполнение приказа командира отряда он загремел в тюрьму на целый год.

Урью в детстве бывал с матерью у родственников в Хамменлине. Там слишком большая центральная площадь для маленького городка. Улицы упираются в утес, с которого открывается вид на большое, вытянутое озеро. Но главная достопримечательность – средневековый замок. Урью носился по узким проходам между башнями, представляя себя средневековым воином с мечом в руке. В этом замке была самая большая в округе тюрьма. Мама показывала на ее Главные ворота и говорила, что там сидят недобропорядочные граждане. Что значит «недобропорядочные», он тогда не знал, впрочем, как и сейчас, когда под конвоем из двух пожилых вояк пересек ворота тюрьмы.

Его отправили в прохладный душ под названием санобработка. Потом в течение пятнадцати секунд его осмотрел доктор с седой бородкой и красными от пьянки глазами. Выдали одежду, которая оказалась великовата, и впихнули в камеру.

В большой душной, но теплой комнате было человек пятнадцать. Урью поразило, что в такой большой комнате – такое маленькое окно над верхними нарами, и то зарешечено.  Он поздоровался и осмотрелся по сторонам.

— Ну, говори, кто, да что, на сколько, за что? – к нему обратился мужчина щуплого вида с морщинистым лицом и необычно густыми седыми бровями.

— Я, Урью Пелтонен. – начал он.

— Шапку снимай, когда к тебе обращается старший по камере, – прохрипел бритый наголо крепкий мужчина.

Урью снял шапку и сунул под мышку. На короткие вопросы ответил коротко. 

В камере воцарилось молчание. Человек с морщинистым лицом указал глазами на нижние нары под собой. Его помощник подзатыльником согнал оттуда длинного парня с прыщавым лицом и, хлопнув по настилу, торжественно объявил:

— Здесь твое место будет!

— Видали, — пожилой повысил голос, – солдат, герой, в снегу за нас морозился, пока мы тут геморрой насиживаем. Уважаю. Ты вот что, солдат, если чего не так – сразу ко мне. На кухню не обещаю, а в прачечную попробую тебя протолкнуть.

— Не девица, ведь белье-то стирать, – возмутился Урью.

— Кто девица здесь, а кто нет, это мы решаем.

— Если предпочитаешь на морозе дрова колоть, только скажи. Теперь отдыхай. Скоро ужин. А вечером о своих подвигах расскажешь, и особенно о рюсся.

После вечернего рассказа авторитет Урью поднялся не только в камере, но и во всей тюрьме. За ним закрепилась кличка «солдат».

Начались тюремные будни. Отношение администрации было благосклонным. Без всякой протекции ему предложили работать на кухне. Но влажной духоте кухни или прачечной Урью предпочел заготовку дров во дворе. Свежий воздух, небо вместо каменных сводов над головой. А обращаться с колуном он умел с детства.

Питание было похуже, чем в армии, зато трехразовое и непременно горячее. Вскоре Урью узнал, что главные события тюрьмы – субботняя сауна, на которой происходит смотр новых наколок на телах заключенных, и выступление тюремного хора. Последнее не особенно интересовало Урью. А вот сауну он любил всегда. Кроме того, решил отсчитывать время саунами. Всего сидеть сорок восемь саун – не так уж и много.

Через несколько месяцев разрешили свидание с родными. Урью привели в комнату, где ожидали отец с матерью. Мама здорово постарела. Все больше плакала и целовала его в бритую колючую голову. Отец рассказал, что война окончилась. Карельский перешеек пришлось оставить вместе с Випури (Выборг фин.) и Териоки (Зеленогорск фин.). Граница с Карелией тоже подвинулась. 

— Многие не вернулись домой, – продолжал отец. – В том числе Петко Кархинен,  наш сосед. Помнишь его?

— Конечно помню, – кивнул Урью.

— Погиб при обороне Вуокси (река Вуокса на Карельском перешейке  фин.). Старик Кархинен со мной не здоровается из-за тебя. А его дочь Анни спрашивала о тебе.

— Анни? – Урью вспомнил девочку с соседнего хутора, которой приносил подстреленную белку с самым пышным хвостом. – Как она?

— Как? – отец мельком взглянул на мать. – Все при всем, – он очертил руками воображаемые женские формы. – Ждет тебя. Ну, да ладно. В Европе началась война. Но мы свое уже отвоевали. Вернешься, на охоту сходим, – он похлопал сына по плечу, еще не зная, что жизнь распорядится иначе.

Мировая война разгоралась, вовлекая все новые государства. Финляндия, контролирующая восточную часть Ботнического и северную Финского заливов, не могла остаться в стороне. 

Маннергейм искал военного союза со Швецией в надежде избежать как немецкой, так и советской оккупации Финляндии, но тщетно. Оставалось сделать выбор, к какой из воюющих сторон примкнуть. Военный союз с Россией сулил развитие событий по прибалтийскому сценарию, а именно, утрату добытой кровью демократии. Союз с Германией при дислокации ограниченного контингента немецких войск на территории страны, позволял в начале войны избежать оккупации. Маннергейм выбрал второе.

Урью еще не успел досчитаться до последней тюремной сауны. Однажды утром его привели в здание администрации на беседу с молодым офицером. Говорил тот резко, с явной неприязнью в голосе.

— Вы освобождаетесь досрочно, – он швырнул на стол документ. — Сегодня же мобилизуетесь в действующую армию. Поедете со мной в учебный лагерь. Через час быть готовым на выход.

— Кюлля! – воскликнул Урью и рванул к двери.

— Стой! – окликнул офицер. – А расписаться? – он окунул ручку в чернильницу и положил рядом с документом. – Здесь, – указал он пальцем.

Урью расписался, не прочитав.

— Это тебе, – офицер оторвал нижнюю часть документа и вручил досрочно освобожденному.

Грузовик с брезентовым фургоном остановился на площади, окруженной длинными одноэтажными казармами.  Вокруг шумели кроны огромных сосен. Ури выпрыгнул из фургона первым. Слишком соскучился по дыханию леса. Запрокинув голову с закрытыми глазами, вдохнул полной грудью.

— Где мы? – спросил он парня, который, спрыгивая из кузова, успел подвернуть ногу и теперь морщился при каждом шаге.

— Где-то под Лахти, – ответил тот.

Разместились в одной из казарм, где еще оставалось много свободных коек. Позавтракали, не успели закурить после кофе, команда – явиться в класс.

— Я, капрал Ярвилла, — представился невысокого роста человек с зачесанными назад черными волосами, — ваш командир взвода. Вы попали на учебную базу стрелков-связистов. В нашу часть принимают только самых метких стрелков, так что гордитесь. Времени на подготовку мало. Через неделю – на фронт.

Курсанты переглянулись. Перспектива пребывания на базе радовала.

— Легкой жизни не ждите, – продолжал капрал. — Итак, начнем. Что такое стрелок-связист? Боец переходит линию фронта и работает один вблизи расположения противника. Главная задача – вести наблюдение с деревьев и с помощью специальных автоматных кодов передавать по цепочке через других связистов информацию о противнике. Для этого используется автомат «Суоми». Вторая задача – ликвидация разведки и связников противника. Для этой цели у каждого будет карабин с оптическим прицелом. Для выполнения этих задач важно уметь быстро передвигаться и маскироваться в лесу. Питание нести с собой. Когда оно кончится, действовать по обстоятельствам. Время работы одного стрелка-связиста до отвода на отдых  – неделя. Рюсся называют нас «кукушками». Убившему «кукушку» дают медаль. Гордитесь. Вопросы?

Курсанты молчали.

— Кто уже держал в руках автомат «Суоми»?

Урью оказался единственным, кто поднял руку. Остальные посмотрели на него с уважением.

— Ясно. С автомата и начнем.  Давай сюда, – обратился он к Урью. Тот подошел, принял из рук капрала рулон зеленого сукна и раскатал на столе. Капрал положил на стол автомат. – Я называю части, ты показываешь в процессе разборки. – сказал он.

Урью справился с заданием неплохо. После короткого перерыва учили наизусть автоматные коды. Сразу запомнить удалось лишь малую часть.

— У каждого из вас будет книжка кодов. – Капрал положил руку на стопку блокнотов в серой твердой обложке. — Но знать их необходимо наизусть. Это секретная информация, передавать которую врагу нельзя даже под пыткой.

После обеда бегом отправились на стрельбище в карьере за казармами. Из карабина взвод отстрелялся прекрасно. Из автомата — похуже.

После ужина получили специальные ботинки с мелкими шипами на носках, чтобы быстро забираться на дерево. Видя, как капрал буквально взлетел на огромную сосну, курсанты охнули от неожиданности.

— К концу курса каждый должен уметь забираться быстрее меня, с оружием и провиантом за спиной, — заявил он.

Эту науку молодежь освоила довольно быстро. А вот проклятые коды наизусть никак не давались. Дело пошло после того, как по приказу капрала курсанты начали «беседовать», перестукиваясь костяшками пальцев по партам.

Потом полдня постигали азы маскировки в лесу и упражнялись на местности. Для людей, выросших на фермах, в лесу, эта задача оказалась самой простой.

В предпоследний день под руководством капрала отрабатывали оказание первой медицинской помощи. Бинтовали сами себя и накладывали резиновый жгут, пока не освоили и это.

В течение курса капрал постоянно пугал выпускным экзаменом, который непременно нужно сдать, иначе — не дай Бог. Но в день экзамена им выдали все необходимое и построили на площади.

— Свой экзамен сдадите в тылу врага, – заявил молодой офицер с крыльца командирского корпуса, —  желаю удачи!

— В машину! – скомандовал капрал.

Бойцы быстрым шагом отправились в сторону грузовика с фургоном, из которого только что выгрузился взвод «зеленых» курсантов.

***

От родного двора можно было сесть на трамвай и по Лесному проспекту доехать до кольца – парка Лесотехнической академии. Здесь разросся целый городок из студенческих общежитий. Жили студенты Политехнического, Педиатрического институтов и, конечно, Лесотехнической академии. Сюда селили и рабочих «Русского дизеля» и  «Карла Маркса». В этих однотипных домах с большими окнами  не было ванны и душа. Не беда. Можно сбегать на параллельный проспект К.Маркса – помыться в бане всего за семь копеек. 

Именно здесь в сквере, окруженном домами, перед крошечным кинотеатром, куда пары ходили не только смотреть «Чапаева»  и «Веселых  ребят», но и целоваться на галерке, формировалась третья дивизия народного ополчения.

В ополченцы шли все, кто не подлежал призыву в армию: студенты с плохим зрением и слабым здоровьем, их преподаватели, выпускники школ, которым еще не исполнилось восемнадцати, короче, все, кто мог выполнять нелегкую солдатскую работу.

Весть о формировании дивизии в студенческом городке принес Семен. Он ездил туда  разыскать двоюродную сестру Риты. Внезапно оказался в толпе добровольцев и чуть не получил винтовку в руки.

Ребята собрались около школы и единогласно решили явиться в городок завтра.

Отец принял сообщение Семена об уходе на войну без особого восторга. Мама, заломив руки, со слезами и причитаниями удалилась в спальню.

— Открыли набор в зенитное училище на Васильевском, —  начал отец тихо. —  Мой прадед был артиллеристом, участвовал в русско-турецкой войне. Почему бы и тебе…

—  Отец! – Семен вскочил со стула. — Пока буду учиться, война закончится. Ребята вернутся с орденами, а я что?

— Торопливость хороша при ловле блох.

— Все наши ребята завтра идут записываться в дивизию. Ты действительно хочешь, чтобы меня не оказалось среди них?

— Ишь, загорелся! Не удержать! Ладно. Идите. Все равно вас не возьмут.

— Как не возьмут?

— Еще нет восемнадцати.

— Возьмут – не возьмут, идти надо.

В семь утра ватага одноклассников, возбужденно галдя и жестикулируя, в сопровождении одноклассниц втиснулась в трамвай и поехала в студенческий городок. 

Площадь перед кинотеатром была полна народу. В одно из зданий втекала разноцветная толпа в кепках, шляпах и тюбетейках. А вытекала из него через заднюю парадную, одетая в военную форму. Светло-зеленая людская масса продвигалась к столам возле больших ящиков и отходила в сторону, ощетинившись длинными винтовками с примкнутыми штыками. 

Лица ребят сияли восторгом. В военной форме, со скатками шинелей через плечо, пилотками и оружием в руках они подошли к школьным подругам, которые были в восторге не меньше.

— А сапоги? – спросила Кучеряшка, осматривая ботинки с обмотками на ребятах.

— Сапоги еще надо заслужить, – сказал Семен с напускной серьезностью.

Отстояв длинную очередь, ребята кольнули штыком в подвешенные на бревне мешки с песком и стали солдатами. Их ожидание, что отпустят домой – собраться, да попрощаться, не оправдалось. Дивизия была сформирована и выступала через четыре часа.

Девчонки бросились к трамваю – сообщить родителям будущих героев.

Ребята сидели на холодном асфальте в обнимку с доверенным им оружием. Первым из родителей появился отец Семена. Вручил сыну огромную шоколадку, какие продаются в буфете Выборгского дома культуры, и две пачки печенья.

— Мать на работе. Вернется – тебя нет. Нехорошо, – сказал он. – Ты вот что, сынок, не делай ничего такого, о чем придется жалеть всю жизнь. Память ведь — страшная штука, – они обнялись.

— Готовь котелки, вояки! – прокричал толстый пожилой солдат с густыми чапаевскими усами. – В очередь, в очередь! Не напир-р-ра-а-ать!

Подоспели остальные родители. Застали своих чад, сидящими на асфальте, уплетающими кашу из армейских котелков. У многих на глаза навернулись слезы.

Каша была из нескольких видов круп и не имела определенного вкуса. Щепотку соли раздобыть не удалось. 

Гражданским приказали покинуть площадь.

— В колонну по четыре, становись! – побежала команда по ротам.

Проходя под аркой на выходе из студенческого городка, ополченцы теснились плечом к плечу, чтобы вписаться. Дивизия вышла на Лесной и двинулась в направлении центра города.

— Дан приказ ему на Запад… — запел в строю низкий голос.

— Ей – в другую сторону – подхватил многоголосый хор. – У-хо-дили доброво-оль-цы на Великую войну.

Не успели оглянуться, как поравнялись с аркой родного двора. Немало народу собралось помахать на прощание. Дошли до Финляндского вокзала. Потом, как недавно советовала Кучеряшка, через Литейный мост, только не на Марсово поле, а прямо по Литейному проспекту. Повернули на Невский, на котором остановили движение для прохождения дивизии. 

Наступил вечер, но было еще совсем светло. Люди устали. Пели и говорили меньше. Надеялись, что на Московском дивизия погрузится в эшелоны, где можно будет отдохнуть. Но колонну повернули направо на Лиговский. Потом двинулись по Московскому проспекту до окраины города, где и остановились на привал. Привал был подмочен холодным июньским дождем.

— Ничего, ребята. Окопаемся, землянок накатим, отдохнем, обсушимся и будем ждать немца, – сказал командир взвода.

Но защищать южные подступы к Ленинграду дивизии не пришлось. Утром в грузовиках она отправилась на Карельский фронт.

Ехать по ухабистой дороге в открытом кузове, где людей напихано так, что сидеть приходится вполоборота, было тяжело.

— Как сельди в бочке, а? – крикнул кто-то после встряски на очередном ухабе.

— Не, как карты в колоде, – ответили ему.

— Скоро перетасуют.

— Главное, чтобы не побили.

Казалось, эта дорога не кончится никогда. Но утром колонна грузовиков въехала в небольшое село, где и разместилась. Люди устали настолько, что засыпали держа котелок с кашей. Дивизия еще не сделала ни одного выстрела, а уже выглядела, будто потрепанная тяжелыми боями.

Название этого села запомнить не успели. Вечером выступили на рубеж обороны – реку с берегами, покрытыми сосновым лесом.

Пока копали окопы, саперы заминировали маленький деревянный мостик через реку, но взрывать не стали. По сторонам от дороги, ведущей через мост, установили два пулемета «Максим».

Командиры торопили. Но копать окопы в сосновом лесу — дело непростое. Надо рубить корни, а они здоровые.

Накопавшись вдоволь, присели на корточки: отдышаться, пока начальство не видит. Откуда-то появился Сашка Кузнецов.

— Семка, привет, старик! – он спрыгнул в окоп.

— Сашка? Ты чего здесь?

— В пулеметный расчет назначен, – ответил он с гордостью. – Знаешь, кого я встретил в окопе? Здесь, справа от тебя.

— Ну?

— Хана.

— Врешь?!

— Иди сам посмотри!

— Да я его сейчас лопатой зарублю!

— Э-э! Осади! Мы теперь все солдаты. Воевать пришли, а не лопатами драться… Вот пусть и проявит свою смелость в бою. 

Сашка убежал в свое отделение. Семену не терпелось сбегать на правый фланг – посмотреть на Хана в форме ополченца. Но басистый старшина-сибиряк расхаживал за спинами солдат, оборудующих окоп, и матерился по поводу и без повода.

Только успели установить пулемет, начался минометный обстрел. Мины рвались повсюду с неимоверной частотой, забрасывая землей только что выкопанный окоп. Внезапно грохот разрывов стих. 

— К бою! – послышался бас сибиряка. – Беречь патроны. Стрелять наверняка!

На том берегу внезапно нарисовались ряды солдат в шапках с козырьками. Финны продвигались короткими перебежками, используя для укрытия стволы сосен и кустарник.

Семен взял на прицел винтовки высокого бойца с автоматом в руках. Команды «огонь» все не было. Фигура в шинели передвигалась от дерева к дереву, уходя от прицела. Рука быстро устала держать цевье винтовки, а глаз начал слезиться на ветру. Семен должен был признаться себе, что если по команде «огонь» нажмет на спусковой крючок, патрон, изготовленный где-то на заводе «Русский дизель», пропадет зря.

Финны залегли у самой воды и открыли огонь. Пули засвистели над головами и ударили в бруствер, подняв земляные фонтанчики.  Семен увидел, как справа от него боец  сполз на дно окопа, оставив винтовку. Сползая, он не оторвал лица от земли. Обернувшись на звук, похожий на удар хлыста, совсем как в цирке на выступлении дрессировщика, Семен увидел, как другой боец, подававший пулеметную ленту в пулеметное гнездо, отпрянул назад, закрыв лицо руками. Человек упал на дно окопа. Между ног у него расползлось мокрое пятно.

Семен вспомнил, как еще ребенком слышал рассказ дяди Миши, ветерана Первой  мировой, о том, что убитые непременно мочатся. 

— Эй, парень! – позвал пулеметчик негромко, будто боялся, что враг подслушает. – Давай сюда!

Семен шагнул, стараясь не наступить на тело убитого. Шинельной скаткой зацепился за торчащий из бруствера корень,. Потерял равновесие и чуть не упал. Схватившись за злосчастный корень, он успел выглянуть за бруствер. Финны наводили через речку переправу из заранее приготовленных бревен. Две пули свистнули совсем близко. Семен прижался щекой к ящику с пулеметной лентой. 

— Давай! – скомандовал пулеметчик, грудью сюда. – он хлопнул ладонью по углублению около пулемета. – Ленту подавать двумя руками! И смотреть, куда подаешь! Больше никуда! Понял?!

— Да, – кивнул Семен. –  Не успел взять в руки пулеметную ленту, как послышалась команда «огонь».

Множество выстрелов разом оглушили. Застрочил пулемет, дернув ленту из рук бойца. Он подавал ленту, заранее расправляя. Справлялся неплохо, но боялся, что она перекрутится, и пулемет замолчит. Лицо пулеметчика было напряжено. А щека содрогалась при стрельбе. Пилотка поползла на затылок и вскоре свалилась.

Выстрелы смолкли внезапно. Послышались радостные возгласы вокруг. Пулемет замолчал.

— Ну. Гляди, – пулеметчик кивнул на тот берег.

Семен увидел, как финны пятятся назад, не отстреливаясь.

Вид отступающего врага поднял настроение. Разрумянившиеся ополченцы кричали, громко хохотали и хлопали друг друга по плечу, еще не осознав, что рядом с ними на дне окопа остались лежать несколько их товарищей.

— При мне будешь, – пулеметчик откашлялся и сплюнул, – я похлопочу. 

На вид ему было около тридцати. На худом лице с глубоко посаженными маленькими глазками уже наметились морщины. А пшеничного цвета усы делали его старше. – Как зовут?

— Семен.

— Молодец, Семка! А я Гоша Напильник.

— Это что, фамилия такая?

— Дурак ты. Какая фамилия? Кликуха.

— Так вы что?

— Ага, – перебил Гоша. – Из мест лишения.

— А за…

— Пустяк. Дали немного. Потом добавили. В камере один в моей кликухе решил вместо «л» – «з» использовать. Перепутал. Я тоже перепутал. Спустил его вниз с нар не ногами, а головой.

— А вы такого Хана не встречали?

— Хана должны были удавить в камере, успел записаться в добровольцы. Кореш, что ли? – он посмотрел искоса.

— Сам хочу его удавить.

— Ладно, – он вздохнул. – Берись за работу. Набивай ленту патронами. А я пока нашего трудягу проверю, – он открыл крышку пулемета. Пахнуло жаром. Вода есть?

— Фляга, – ответил Семен с гордостью.

— Давай. А то в моей – спирт. Не годится, – он залил воду из фляги в какое-то отверстие.

— Воевали? – Семен принял пустую флягу.

— На Халхин-Голе. – Гоша вздохнул, посмотрел на кроны сосен, хотел сказать что-то значимое, но передумал. – Ты вот что, вояка, бери-ка мой котелок, свой не забудь, и дуй за кашей на левый фланг.

— А как это вы?

— По запаху, мой друг, камерная привычка.

Внезапно появился Сашка Кузнецов.

— Ну как, старик?! – он больно хлопнул Семена по плечу и с гордостью продемонстрировал забинтованную руку.

— Пуля? – Семен даже не пытался скрыть восхищение.

— Цара-а-а-пина. Анечка, санинструктор, перевязала. Я ее за титьку. А там – военный билет в кармане. Пожала плечами, головой помотала. «Дурак», – говорит. 

— По морде не съездила?

— Так раненый ведь. 

— А это вот Гоша, Георгий…

— Гоша, – перебил тот, не отрываясь от внутренностей пулемета.

— А я – Александр…

— Сашкой будешь. Дуйте за кашей, салаги. – сказал он грустно.

Двигаясь на левый фланг, обнаружили еще нескольких убитых.

— Слышь, — начал Саша, — Хан-то наш весь бой носом в землю пролежал. Говорят, от него попахивает.

— Убью, – сказал Семен угрюмо. – Только сначала пусть подмоется.

— Зря ты так. Война ведь.

Ночью пошел сильный холодный дождь. Бойцы мгновенно промокли до нитки. Можно бы найти укрытие под кронами сосен. Но покидать окоп запрещали. А он быстро начал заполняться водой. Смертельно уставшие люди из-за холода и сырости не могли уснуть. Один Гоша не растерялся. Разлегся на теле убитого бойца. Сверху растянул тентом его шинель и задремал, шевеля губами.

Ополченцы держались еще два дня. Потом финны переправились и прорвали оборону. Создалась угроза окружения. Дивизия начала отступать.

Соседи с флангов понесли тяжелые потери. Связь с ними была потеряна. На огромном поле у небольшой карельской деревушки ополченцев ждала засада. Первый  полк попал под минометный обстрел и перекрестный огонь пулеметов, и был уничтожен. Оставшиеся в живых попали в плен. Дивизия углубилась в лес.

Один из местных взялся вывести людей на юг к реке Свирь.

***

В разгроме первого полка дивизии ополченцев Урью не участвовал. За сутки до этого  был вызван к командиру роты на инструктаж.

Отряд из двенадцати стрелков-связистов собрался в большой избе в центре деревни.

— Предположительно, дивизия будет отступать на юго-восток между болотами, – ротный припечатал длинный, остро отточенный карандаш к карте между двумя облачками из голубых пунктиров, обозначающих болото. –Разделитесь на две группы по шесть человек, будете сопровождать дивизию и сообщать о ее продвижении. Каждый из вас получит номер. Нет. Разыграете в лотерею. Вытянете из шапки. Четные слева, нечетные справа. Первый и второй – в голове дивизии. Главная задача – наблюдение и сообщение. Вы – глаза командования. Вторая задача – ликвидация связников и разведчиков. Дивизия должна знать, что ее видят. Но вы для нее должны быть невидимы. Вопросы?

— Кто и когда нас сменит? – спросил Урью.

— Постараемся сменить через две недели. Но если не получится, питайтесь лесом. Ешьте грибы, как рюсся.

Бойцы заулыбались. 

— До этого не дойдет, – сказал один из них.

— Все. Выходите с наступлением темноты, поодиночке. Все свободны!

Урью вытащил второй номер. Вытащившего первый он знал по курсам стрелков-радистов. Они ушли в темноту первыми.

Урью продвигался вдоль болота. Шагал бесшумно, мягко, как на утиной охоте. Сосновый лес  готовился встретить ночь. Ветер оставил кроны деревьев в покое. Стало тихо. Похолодало. Запах болотного мха ощущался острее. Возмущенные птицы перекрикивались спереди и слева. Рюсся побеспокоили их, на ночь глядя.

Урью ускорил шаг и «взял» влево – отдалиться от болота, поближе к колонне. Через час хода послышались голоса и треск веток под ногами людской лавины.

Урью еще больше ускорил ход  и только через час обогнал колонну. Он остановился и прислушался. Шум не приближался. 

Рюсся встают на ночлег.

Легкий ветерок прошелестел в кронах деревьев.

Дымом не пахнет. Маскируются. Молодцы. – он пошел в направлении множества голосов. Увидев между деревьями бойцов, разворачивающих шинельные скатки, остановился и припал на одно колено.

Вот это сгодится, – он осмотрел ствол мощной сосны впереди. Сноровка и специальные ботинки позволили вспорхнуть на крону дерева.

Стоп! Слишком близко. Сигнал не подашь, – он слез с дерева и отошел к болоту. – Два одиночных, четыре – очередью, – вспомнил он зазубренный ключ. Снял автомат с предохранителя и нажал на спусковой крючок.

Сзади послышались такие же очереди его товарищей, переданные по цепочке и удаляющиеся туда, на запад. Подойти ближе помешала тройка дозорных, шагающая с винтовками за плечом прямо на него. Спрятавшись за стволом дерева, он пропустил их и взобрался на крону высокой сосны. Через оптический прицел карабина были видны только светлячки папирос или самокруток в руках бойцов.

Утром дивизия поднялась и продолжила движение. Урью спустился на землю и поторопился опередить колонну. Под  ногами расстилался черничник. Налившиеся темно-синие ягоды просились в рот.  Ботинки стрелка стряхивали росу с черничных листьев, осыпая ни в чем не виновные ягоды. Шум колонны остался далеко позади. Он вспомнил, как по дороге с охоты собирал мустикка* (сделать сноску *мустикка (фин.) – черника) в бумажный пакет. Отец сердито окликал, торопясь домой. Из этих ягод мама делала начинку для маленьких треугольных пирожков. Он посмотрел под ноги. 

На этой поляне за час можно бы собрать целую корзинку. Только нет ни часа, ни корзинки.

Выбрав подходящее дерево, он взобрался на крону, позавтракал сухарем с водой из фляги и в ожидании колонны занялся созерцанием леса. Сосняк был стройным. Кора, темная у основания ствола, светлеет постепенно, ближе к ветвям. Деревья в борьбе за солнечный свет тянутся ввысь. Оттого становятся высокими и стройными. А вот одинокая сосна на въезде на хуторской двор — просто урод. Ветки толстенные, кривые. Тянуться вверх незачем. Ствол даже в сторону пошел.  На этом изгибе ствола, мальчишкой, любил сидеть и смотреть, когда на дороге появится подвода отца.

Послышалась негромкая речь.

Размечтался! Так могут и подстрелить или сосну подпалить. Еще за меня медаль получат, – он направил на тройку бойцов карабин. Через оптический прицел они казались совсем рядом. Один, постарше, шел вперед широкими шагами. Второй, полный, с раскрасневшимся лицом, едва поспевал, задыхаясь и озираясь по сторонам. Третий, совсем юнец, все время приседал, набирая мустикка в пилотку, потом вскакивал и догонял товарищей бегом. Не добежав совсем немного, споткнулся, рассыпав ягоды.

Урью сдержался, чтобы не хохотнуть. Только когда трое прошли, вспомнил, что не выполнил приказа – уничтожать разведку.

Разведка. Да какие они разведчики?! Пусть идут. – улыбнулся он.

По слухам, просочившимся из штаба в ряды стрелков, после боя на поле перед деревней взяли много пленных. Потом ломали голову, чем кормить и как их транспортировать в тыл. Было принято решение отступающую дивизию не уничтожать и не пленить, избегать столкновения с ней. 

— Часть потонет в болоте, часть не выдержит пути. Тех, кто дойдет, свои же перебьют на Свири, – говорил Микка, пожилой сержант, ветеран шюцкора.

***

Вернулись разведчики и сообщили, что впереди – довольно большая возвышенность, покрытая редким сосняком. Начинается она у самого болота. Здесь было решено сделать дневной привал, разжечь костры и обсушиться.

У бойцов уже не было сил радоваться привалу. Они валились на сухой мох  отдышаться. Отправили дозорных в четырех направлениях. Те, что пошли к болоту, тут же увязли и принялись истошно кричать о помощи. Подоспевшие на помощь сами чуть не увязли, но спасли товарищей.

О потере своего пулемета в последнем бою Жора не тосковал. Гораздо лучше переть по лесу с одной винтовкой на плече. Он развел небольшой костерок. Ветки весело затрещали на огне. Мокрые ботинки и обмотки положил поближе к огню. Семен сидел, обняв винтовку, и глядел на языки пламени.

Здравствуй, милая картошка-тошка-тошка-тошка, – всегда пели эту чушь вокруг костра в пионерском лагере.

— Семен, почему не сушишь говнодавы и обмотки? – Жора ловко свернул самокрутку и закурил.

— Зачем? Меня ведь могут убить каждую минуту. 

— Ноги мокрые. Поэтому ссышь без конца.

— Нет. Просто не хочу лежать обмоченным, когда убьют.

— Э, брат, так дело не пойдет! А ну, глотни-ка, – он поднес к губам Семена флягу.

Тот глотнул и закашлялся. Жидкость разлилась приятным теплом по животу. Через пять минут положение уже не казалось безнадежным, а жизнь невыносимой.

— Закуси. – Жора протянул кусочек сухаря из черного хлеба.

— У меня свой есть.

— Чего ж не достал?! Эх ты, салага! Ладно. Разувайся!

Семен не без удовольствия подставил ноги навстречу костровому теплу. 

— Никогда еще спирт не пил, – он пожал плечами.

— Ты меня держись, парень. Один не протянешь долго.

— Может, к лучшему.

— Еще глотнешь?

— Нет, и так голова кругом.

— У меня тут пулеметная смазка осталась, – он достал из кармана что-то, похожее на клизму, – когда ботинки подсохнут, натрешь. Не будут промокать.

Из леса послышался одиночный выстрел, а за ним очередь. Выстрелы как эхо покатились назад.

— Это по нам? – Семен взялся за винтовку.

— «Кукушки» это.

— Кукушки?

— Снайперы, что на деревьях. Слышал,  вчера трое разведчиков не вернулись? Под «кукушку» попали, – он пошевелил пальцами ног, —  они нас видят, а мы их — нет. Теперь никто в разведку ходить не хочет. А если идут – в кустах отлеживаются  да чернику жрут. Думают, он их в кустах не достанет. Ночью курить запретили, костры нельзя, даже разговаривать шепотом, – он посмотрел по сторонам. – Все херня. Бесполезно. Эти финны, как рыси, видят и днем, и ночью, и ссать, как ты, не бегают.

«Первый взвод, стройся!» – прозвучала команда совсем некстати.

Бойцы влезли голыми ногами в сапоги и поспешили в строй.

— Трое добровольцев – в разведку, – лицо взводного было серым от усталости.

Семен молча шагнул вперед.

— Вот дурила! Зря тебе спирт давал! – прошипел Жора и встал рядом. Третьего «добровольца» пришлось назначать.

— Пойдете вперед через десять минут. Пару километров — и обратно. Подойдете туда, к дозорным, – он указал вниз по склону горы.

Идти в сухой обуви было веселее. Грубые подошвы подминали высокий зеленый мох, который тут же расправлялся, ликвидируя следы. Прошли больше километра. Жора периодически останавливался, прислонясь плечом к сосне, и прислушивался. Семен несколько раз спотыкался и летел носом в черничник, ибо часто смотрел на кроны деревьев. Чуть отстав, он расстегнул штаны и в очередной раз начал освобождать мочевой пузырь. От струи, орошающей черничник, шел пар. Внезапно Семен затылком почувствовал чей-то взгляд. Снимая винтовку с плеча, он обернулся, не успев убрать в штаны то, что достал.

Всего в десяти шагах на него смотрел солдат в шапке с мягким козырьком и двумя мягкими пуговицами на тулье. На плече автомат дулом вниз. Под козырьком – белесые брови, курносый нос. Парень посмотрел на оставшуюся на виду часть тела Семена, улыбнулся и одобрительно кивнул. Потом развернулся и быстрым шагом пошел в сторону болота. Через несколько мгновений  скрылся за деревьями. Рука Семена осталась на ручке затвора. Но передернуть его и выстрелить не пришло в голову. Этот парень совсем не был похож  на врага.

Подбежал Жора, уже открыл рот обматерить. Но, оценив ситуацию, сплюнул и спросил:

— Пи-пи сделал, теперь а-а надо? Или уже в штанишки наложил?

— Жора, а вы много убили людей?

— Вот, козел! Навязался на мою голову! Все! Закрывай «магазин»! Пошли назад!

Ночью пошел дождь. Пока сооружали навесы из шинелей, растянутых на ветках, успели промокнуть до нитки. Уставшие, голодные люди ложились поближе к сосновым стволам и засыпали.

Холод и сырость сделали свое дело. Семен проснулся с болью в шее. Вращать головой был не в состоянии. Даже поднять винтовку и повесить на плечо оказалось непросто.

— Эх, жалко на тебя добро переводить! Да ладно. – Жора вылил спирт из фляги в ладошку и растер шею Семену. Тот ойкнул, но уже через пару минут почувствовал живительное тепло, отгоняющее боль.

Позади, совсем близко, раздался выстрел. Бойцы пригнулись, готовя оружие к бою. Ротный и еще какой-то незнакомый офицер пробежали мимо, спеша к месту происшествия.

Ополченцы поднимались с земли, разминая конечности, готовясь идти. Всем хотелось поскорее покинуть это место, встретившее их ночным дождем.

Третья р-р-рота-а-а, стр-р-ройся! – голос ротного прозвучал как-то необычно, надрывно.

Бойцы построились в колонну по четыре.

— Впер-р-ед, марш! – скомандовал ротный уже тише.

Они двигались вдоль промокшей отступающей дивизии. Люди с удивлением смотрели на этот нелепый парад в сосновом лесу. Рота вышла на небольшую поляну. 

— Стой! Нале-во! – послышалась команда.

Перед строем появился комполка. Ротный подошел и, прислонив ладонь к промокшей пилотке, отрапортовал, что рота построена.

Комполка махнул рукой. Двое бойцов с винтовками наперевес привели и остановили перед строем бойца без ремня и оружия, встав караулом по обе стороны. Арестованный плакал, уронив голову на грудь. Семен не поверил своим глазам, узнав в этом несчастном Лешку Хана.

— Товарищи красноармейцы, — начал комполка негромко. Это боец вашей роты. Только что выстрелила его винтовка… Попытка «самострела», сигнал врагу или неаккуратность, это теперь неважно. Он нарушил приказ о соблюдении тишины и подверг опасности дивизию.

Хан продолжал плакать, тряся головой и размазывая слезы кулаком. По лицам часовых было ясно, что они сами в ужасе от происходящего.

— Военно-полевой суд приговорил его к смертной казни через расстрел.

Строй ополченцев шелохнулся. Пронеслись голоса удивления.

— Молча-ать! – одернул ротный.

— В условиях маскировки расстрел будет заменен на закалывание штыком перед строем.

Голоса в строю послышались чуть громче.

Комполка кивнул ротному и без почестей удалился.

— Мне нужен доброволец – привести приговор в исполнение, – ротный подошел вплотную к строю и пошел с правого фланга на левый, вглядываясь в лица солдат.

Многие потупили взор или отводили глаза в сторону. Щуплый парень в третьем ряду начал истерически хохотать, потом упал на землю и свернулся калачиком. Его начало выворачивать. Только рвать было нечем. Несколько пощечин вернули беднягу в строй. Только Семен, не мигая, смотрел в лицо Хану и даже не заметил приближения ротного.

— Вот и молодец. Крепкий парень. Выйти из строя!

Семен шагнул вперед, приставил приклад винтовки к мокрому ботинку с прилипшими к нему черничными листиками.

— Выполнять! – ротный кивнул в сторону приговоренного. 

Ноги стали ватными. Семен шел, как на эшафот, стараясь оттянуть время. Часовые тем временем развернули Хана спиной к строю, поставили на колени и растянули его руки в стороны, как на распятии.

— Слышь, — ротный шел рядом, наговаривая Семену в ухо. – Ты не робей! Главное — быстро. Винтовку перевернешь. Держи крепко и штыком вот сюда, – он коснулся грязным пальцем над правой ключицей Семена. Тот молча посмотрел ему в глаза так, что ротный отстал. Семен подошел к стоящему на коленях и положил руку на то место, куда надо колоть. Хан вздрогнул. Рука Семена почувствовала мелкую дрожь под мокрой гимнастеркой приговоренного. 

Рита, наверняка, тоже дрожала. Ей тоже было страшно, – пронеслось в голове. Крупная птица поднялась из куста, шумно захлопав крыльями. Скупое солнце выглянуло из-за тучи. Поляна вдруг стала ярко-зеленой. Из-под мелких листьев подмигнули перезревшие черничины и еще не налившиеся белесые брусничины.

Семен развернулся по-военному через левое плечо, поставил винтовку на приклад, уронил плашмя перед собой и встал по стойке «смирно».

— Что-о-о?! – зашипел ротный, подбегая. – Поднять оружие и выполнять приказ. Ну! – он замахнулся – ударить Семена в лицо. Но, встретив его твердый взгляд, опустил руку. – Ты…  Да ты что? Ты понимаешь, что это? Отказываешься выполнять приказ?!

— Да, – ответил Семен абсолютно спокойно.

— Сейча-а-ас я тебе покажу, как приказы… — он потянулся к кобуре.

— Стрелять нельзя, — Семен улыбнулся. – Колоть придется. Если добровольцев найдете.

— На колени, щенок! — прошипел ротный, брызнув слюной, и поднял винтовку Семена. – Ремень – сюда!

Семен отстегнул ремень, вручил командиру и стал на колени рядом с Ханом. Часовой отступил в сторону, освобождая место.

Сзади раздался выстрел. Что-то брызнуло Семену в лицо. Хан, боднув головой сосну, отскочил назад и опрокинулся навзничь. Его темные глаза продолжали смотреть в пасмурное небо. Только это уже были глаза мертвого.

— Ложи-и-ись! – крикнул ротный. — Занимай оборону!

Эту команду рота выполнила с удовольствием.

Семен поднялся с колен. Они промяли лесной мох, еще больше промокли и успели замерзнуть. Ополченцы спешно расползались под деревья, неумело переваливаясь с одного бедра на другое, волоча за собой винтовки, цепляющиеся за упрямый черничник. 

Семен посмотрел на кроны деревьев, откуда был выстрел. Он знал, кто стрелял и почему. Чуть кивнул, взял винтовку, оставленную ротным на поляне, повесил на плечо и пошел за ротой. Пройдя несколько шагов, вернулся и закрыл глаза убитому. Он видел, как это делают в кино. Не верил, что так просто можно закрыть глаза мертвому. Но у него получилось.

Ценой немалых потерь, пережив болезни и голод, дивизия вышла к Свири. Ожидания финнов, что она будет расстреляна своими же, не оправдались. Войска Ленинградского фронта атаковали навстречу ополченцами и помогли им переправиться через реку.

Семен участвовал в прорыве и снятии блокады, был дважды ранен и закончил войну в Выборге. После войны — институт и работа инженером на Металлическом заводе. Приехал в Израиль уже пенсионером.

***

Был жаркий июньский день. Семен сидел в раскладном кресле под зонтиком на бат-ямском пляже. Близился полдень. Солнце в зените — не для сердца пожилого человека. 

Надо собираться домой, — он поставил ноги на песок, не покрытый тенью зонтика. Жар кольнул стопы. Скоро ноги привыкли. Вспомнил, как Жора пристыдил тогда в лесу и заставил сушить ботинки.

Перед уходом из дома Семен захватил купленный зятем журнал «Вокруг света». Фотография небольшого домика в сосновом лесу на предпоследней странице привлекла внимание. Из короткой заметки Семен узнал, что можно заказать домик в Финляндии на неделю или две. Прилагались телефон и электронный адрес.

— Еду, — сказал он изумрудным волнам, накатывающимся на песок.

Дочка сомневалась, а зять восторженно заявил, что поглазеть на поплавок и побродить по лесу, а не по кипарисовой роще – его давняя мечта. Поехали втроем.

Самолет приземлился в аэропорту Хельсинки. Взяли красный «Форд», погрузили чемоданы, и по стрелке с надписью «Улос» выехали на трассу в направлении Тампере. 

Асфальт был таким ровным, что казалось не едут на машине, а плывут на катере по тихой воде. По обочинам дороги проносился смешанный лес, заключенный в колючую проволоку. С трассы повернули направо на Лемпяяля.  Оттуда на грунтовку, и еще через пять минут дороги затормозили во дворе хутора. 

Немыслимых размеров лайка подошла к дверце машины, гавкнула  и завиляла хвостом. Из усадьбы никто не вышел. Зять посигналил. Собака гавкнула еще раз. 

— Все! Страшно, но надо выходить, – сказал Семен и взялся за ручку дверцы.

— Папа, она тебя пополам перекусит. Даже не думай! – крикнула дочь.

— Главное, не обращать на нее внимания, – Семен вышел из машины. 

Но собаке именно внимания и не хватало. Она крутилась вокруг гостя, шагающего к крыльцу, и обнюхивала его колени. Возмущенная полным презрением к себе, толкнула Семена в ногу мускулистой грудью и отошла прочь.

С крыльца сошла загорелая белокурая женщина.

— Хильда. – она подала руку для приветствия.

«Хильда? Конечно, Хильда», — подумал Семен.

— Езжайте за мной. Ваш домик – на берегу озера, – сказала она на неплохом английском. Развернулась и направилась к машине с открытым кузовом, из которого торчал сельхозинвентарь.

Из амбара вышел пожилой сухощавый человек. Из-под шапки с длинным козырьком торчали редкие седые волосы над водяного цвета глубоко посаженными глазами и курносым носом. Увидев Семена, остановился, вглядываясь в его лицо. Потом улыбнулся и указал кивком головы на ширинку, которая опять оказалась расстегнутой.  Улыбнулся, одобрительно кивнул и быстрым шагом ушел, так и не обернувшись.

«Его походка совсем не изменилась», – подумал Семен, глядя вслед.

Берущая за душу проза Леона Агулянского реалистична по форме и романтична по сути. Язык его удивительно точен и чист. Автора интересует лишь главное в жизни: любовь и ненависть, смысл жизни и смерть, память и забвение.

Михаил ВеллерПисатель

Проза Агулянского лаконична и содержательна. В небольшом объёме сконцентрирована увлекательная история, достойная романа. Стиль отточен. В наш электронный век будущее за такой прозой

Александр Галибин Народный артист России

«Дирижер».
Минский областной драматический театр (Молодечно)

Леон Агулянский «Дирижер» Минский областной драматический театр (Молодечно) Режиссер и исполнитель Валерий Анисенко Премьера состоялась 25.02.18 Уникальная история дирижера из Франции Миши Каца легла в

Читать полностью »

«Любовь.Собак@Точка.RU»
Театр «Матара». Израиль.

Леон Агулянский «Любовь.Собак@Точка.RU» Театр «Матара». Израиль Режиссер Геннадий Юсим Музыка Аркадия Хаславского На сцене: Ирма Мамиствалова и Геннадий Юсим Как ни покажется странным, сюжет этой

Читать полностью »
Здравствуйте, Леон.