«Не умирай, любовь»

Леон Агулянский — врач-уролог, писатель, драматург, член CП России и Союза русскоязычных писателей Израиля, член Гильдии драматургов России и Гильдии драматургов США, лауреат литературной премии им. А. П. Чехова (2009)

Леон Агулянский

Синопсис
(По опубликованному одноименному рассказу Леона Агулянского «Не умирай, любовь»)
Мелодрама – полнометражный фильм или сериал 6-8 серий
Действие происходит в любом городе России и в зоне строгого режима.

Главные герои:
Алексей Кутуков – 28-30 лет, в прошлом гитарист самодеятельного ВИА;
Геннадий Смирнов – 40-45 лет, бизнесмен;
Юлия Симакова – 28-30 лет, гражданская жена Геннадия;
Виктория (Вика) Соловьева – 28-30 лет, подруга Юлии;

Алексей осужден за неосторожное убийство Вики в автокатастрофе. Отбывает срок в колонии. Подвергается избиению, издевательствам и даже изнасилованию. Его вынуждают принять участие в конкурсе самодеятельности зоны, представить свой отряд (барак). Как гитарист, он организовывает небольшой ВИА и выступает на конкурсе. Исполненная им песня производит такое впечатление, что заключенные едва не поднимают бунт. Из «петуха» Алексей становится «богом» зоны. Его выдвигают на областной конкурс самодеятельности заключенных. Занимает второе место. 
Отбыв срок, Алексей возвращается домой и обнаруживает, что никому не нужен, не интересен. 
В момент отчаяния к нему приходит Юлия, порвавшая отношения с Геннадием. Оба решают отправиться в Бологое – навестить родителей погибшей Виктории. Там они узнают о существовании в прошлом ВИА, который играл на танцплощадке и был энергетическим центром города и окрестностей. Алексей и Юлия создают новый ВИА. Алексей вновь на эстраде. На танцплощадке его узнают выходцы из зоны. Он снова «бог».  

(Написание сценария не завершено).

Публикую здесь рассказ «Не умирай, любовь!» из книги Леон Агулянский «Визит в Зазеркалье».

Леон Агулянский

Не умирай, любовь

Рассказ

События и действующие лица вымышлены автором. Возможные совпадения случайны.

Узкий переулок, безвкусно обставленный серыми домами сталинского образца, был погружен в густой холодный туман. В такое утро не хочется вылезать из-под теплого одеяла. Поваляться в постели, глядя в экран телевизора или читая хорошую книгу или в обнимку с подругой, – в самый раз. Но надо было ехать на работу,  прибыть в офис вовремя.

Алексей вышел из дома, придержав парадную дверь, которая, повинуясь мощной пружине, могла хлопнуть так, что зазвенят окна первого этажа. Недобрая влага чуть покалывала чисто выбритое лицо и забиралась под воротник.

К-к-к-к-хх… к-к-к-к-хх… к-к-к-к-хх. Стартер послушно вращался, подчиняясь повороту ключа в замке зажигания. Но двигатель спал, не реагировал.

Алексей выжал педали сцепления и газа до упора и вновь повернул ключ зажигания. Запустить двигатель не удалось.

— Леха, посадишь аккумулятор! – Алексей с трудом различил через запотевшее стекло фигуру соседа Ашота и открыл стекло.

— Привет! Не заводится, собака. Не пришлось бы на трамвае ехать.

— Как же она заведется, дорогой? Смотри, какой туман. А у тебя «Жигуль». У них же трамблер сыреет.

— Трамблер? – Алексей наморщил лоб, пытаясь вникнуть в суть услышанного.

— Открывай капот. Я сейчас. – Ашот направился к своей Тойоте, которая стояла с заведенным двигателем и периодически смахивала «дворниками» влагу, оседающую на лобовом стекле, будто моргала большими ресницами.

— Иди, я тебе покажу. – Ашот поднял капот и закрепил его на штырь-держатель. – Я, ведь тоже начинал с «Жигуля». Вот. – Он щелкнул костяшкой пальца по цилиндрической формы крышке из коричневой пластмассы. – Это трамблер. – Он отогнул два рычажка и открыл крышку. – Видишь, эта фиговина вращается и распределяет сигнал зажигания между цилиндрами. Понял?

— Нет, – честно признался Алексей.

— Не важно. Смотри. Вся внутренняя поверхность влажная. Берешь сухую тряпицу, на палец ее и протираешь. Только аккуратно.

Алексей последовал указаниям соседа. 

— А поскольку вытереть насухо все неровности не удастся, используем вот это. – Он встряхнул в руке металлический флакон и опрыскал внутреннюю часть детали спреем. – Полминуты, и закрывать. Иначе опять отсыреет. Закрыть сумеешь? – Ашот посмотрел на часы.

— Нет, – ответил Алексей уверенно.

— Ладно. – Ашот вздохнул и несколькими ловкими движениями вернул крышку трамблера на место и захлопнул капот. – Заводись.

Двигатель завелся с первой попытки.

— Ашот, с меня бутылка! – крикнул Алексей вдогонку соседу, шагающему к Тойоте.

— Ла-а-адно! – он махнул рукой, не обернувшись.

Алексей проехал по Чкаловскому и повернул на Каменноостровский проспект. Автомобили вокруг двигались медленно. Зажженные фары расплывались, превращаясь в чуть желтоватые световые пятна.

Как это Ашот так быстро поднялся? – Думал он, двигаясь от светофора к светофору. – Помню, работал в милиции. Говорил, что работал. Я его в милицейской форме ни разу не видел. Потом ушел в бизнес. Что за бизнес? Каждые полгода начал тачку менять, жену с ребенком отправил обратно в Армению… Теперь подруг меняет чаще, чем тачки. Всегда в настроении, всегда в порядке. Как это ему удается?

А что у меня? Утром не хочется идти на работу. А с работы незачем ехать домой. Телки меня раздражают своей болтовней… Все они испытывают сексуальное влечение не ко мне, а к моей жилплощади. Отдельная квартира в старом фонде на Петроградской сегодня капитал. А завтра? Еще больший капитал? Или вновь объявят жилплощадь собственностью государства? Но, сегодня капитал. Только когда и как им воспользоваться – не знаю. – Алексей проехал площадь Льва Толстого и остановился у очередного светофора.

Почти тридцатник, а успехов и достижений никаких. – Продолжал он тяжелые думы. – Все как-то крутятся, комбинируют. А мне ничего в голову не лезет. Окончил Электротехнический техникум… Зачем поступил туда? Была причина. Он фасадом шикарного сталинского здания выходит на Светлановскую площадь. Этот домина гипнотизировал и притягивал своей нарядной массивностью. 

Но была и еще одна причина, пожалуй, первая, а не вторая. В техникуме играл неплохой вокально-инструментальный ансамбль, куда Алексей был принят играть на бас-гитаре. Правда, почти без права голоса, но все равно, здорово. Волшебный звук электрогитар, органола, ударная установка, микрофоны, обмотанные синей изолентой, все это прелюдия. Настоящее волшебство начиналось, когда в огромном актовом зале устраивали танцы. Народу – не протолкнуться. Много чужаков, проведенных своими знакомыми и прошмыгнувших мимо проверяющих. И вся эта людская масса, с ее душевным порывом, биением сердца, дыханием  была подчинена музыке, которую исполняли четверо ребят на сцене. 

Пожалуй, это был самый счастливый период жизни. – Думал Алексей. —  Мы смотрели на часы, дожидаясь конца лекции, чтобы бежать в актовый зал репетировать.

Алексей тормознул на красный свет перед въездом на Кировский мост. Он любил этот перекресток. Справа – Петропавловская крепость, слева Татарская мечеть, а прямо на другом берегу – Марсово поле. Но сегодня — туман. Видимости никакой. Надо ехать осторожно

***

Вика жила в Питере уже третий год. Детство и юность, проведенные в городе Бологое, начали забываться, превращаться в черно-белый фильм,  просмотренный когда-то давно, а теперь лежащий на полке. Три последних года, прожитые в Северной столице, были целой жизнью, другой жизнью, больше похожей на красочное шоу, участником которого ей довелось стать.

Быть на содержании еще нестарого бизнесмена — не такой плохой расклад. Конечно, лучше выйти замуж по любви за молодого принца или хорошо упакованного наследника. Гораздо лучше. Но молодые принцы и наследники распределены уже с детского возраста.

Когда-то царская рука прочертила по линейке прямую между Петербургом и Москвой. По карандашной линии было велено построить железную дорогу. Говорят, что, скользя по линейке, грифель карандаша задел ноготь государя, образовав небольшую дугу примерно в середине. Построили железную дорогу. А в месте ногтевого изгиба оказался славный город Бологое. Городок, что называется, так себе. Серые хрущевские пятиэтажки в центре, больница, почта, баня, несколько кафе – вот и все достопримечательности. 

В центр города заливом врезается озеро удивительной красоты. А на другом конце узкой протокой оно сообщается со вторым озером, а то – с третьим и так далее. Здесь лиственные леса продолжаются в кустарник, кустарник – в высокую траву, трава в осоку, окунувшуюся в воду, а дальше – водная гладь. Здесь поселилась тихая красота среднерусской природы.

По субботам берега стоят в дыму. Хозяева топят баньки, стоящие у самой воды. Кто по-черному, кто по белому. Но дым от них пахнет везде одинаково – смесь осиновых полешек с березовым веником.

Хорошая парилка, самогонка с дымящейся картошечкой и квашеной капустой, а потом  хозяйка под бок – программа для пожилых, семейных. Молодежь банькой не заманишь. У нее своя, светская жизнь. Молодые живут от пятницы до пятницы. Потому что в пятницу, субботу и воскресенье в городе танцы.

Мало где есть танцплощадка таких размеров, как в Бологое. Даже знаменитый «Пыльник» в ЦПКиО в Питере не выдерживает сравнения с этим сооружением. Между центральной улицей и берегом озера – поле, покрытое вытоптанной кое-где травой. В середине – сама танцплощадка – асфальтовый круг, обнесенный высоким деревянным забором и летняя эстрада над ним. Вход на площадку платный. Сколько эту плату за билет не повышай, все равно желающих больше, чем можно втиснуть внутрь. Зато снаружи на траве можно трястись бесплатно, хоть и далеко от оркестра. 

Те, кто танцевать не хотят, усаживаются на заборе, как в театральной ложе, слушают, смотрят, и слезать не хотят. Поэтому забор никто не красит. Он отполирован и согрет тысячами задниц.

Этот пуп земли, это пульсирующее энергией место привлекает к себе молодежь со всех окрестных деревень. На танцы приезжают на машинах и мотоциклах, подводах, лодках и идут пешком десятки километров.

А ребята на летней эстраде играют хорошо! Ох, как хорошо. Видно, что не за бабки выкладываются, а от души.

Но не только для танцев стекалась молодежь в центр. Травяное поле рядом с забором нередко становилось полем битвы. Для этого заранее велись переговоры и заключались боевые союзы между различными деревнями и районами города. Вот почему в середине лета на головах танцоров появлялись шапки-ушанки и хоккейные шлемы, а в руках – ремни и цепи.

Когда мордобой идет стенка на стенку, милиции встревать бесполезно. Милицейский фургон и машина скорой помощи мирно стоят в стороне, от чего происходящее приобретет статус дозволенности.

Вике нравилось диско, которое играли ребята на эстраде. Нравились и сами ребята. Но дома (сделать ударение на о), на экране телевизора она видела совсем другую жизнь. Шикарные дома, цветные рекламы, светские тусовки – все это было на расстоянии пары сотен километров, хоть на восток, хоть на запад. Оставаться здесь, между двух столиц она считала для себя пустой тратой времени, прожиганием жизни и молодости.

Назвать ее красавицей было бы неправильно. Широковатые скулы, серые глаза, длинные прямые пепельные волосы. Такому лицу подходит определение милое или приятное. Зато у нее было главное – фигура. Рост выше среднего, прямые длинные ноги, подходящие под определение «точеные ножки». А лицо? Лицо можно загрунтовать и нарисовать заново, переделать, перетянуть, перекроить, да что угодно.

Желая быть подальше от танцплощадки с кулачными боями и поближе к цивилизации, она пошла работать на железнодорожную станцию.

Когда-то в конце семидесятых поезд Москва-Ленинград останавливался здесь на целый час. На платформе прямо у вагонов пассажиров ждали накрытые столы. В тарелки уже был налит красный борщ, неиспорченный чрезмерной добавкой мяса, и котлеты с толстыми вареными макаронами, которые сегодня переименовали в спагетти. И стоило все это один рубль. Не устояли обеденные столы на ветрах перестройки. Это чудо света уже мало кто помнит. Вместо обедов начали разносить по вагонам что-то вроде сухих пайков. 

Вот на такую должность разносчика и поступила Вика.

Она ждала и надеялась, надеялась и ждала. И однажды ее час пробил.

***

Философы утверждают, что материальное достояние никогда, ни при каких обстоятельствах, не может принести морального удовлетворения. Сколько ни загреби, все равно, у кого-то больше. Купил дорогую машину, пару раз прокатился, хочется еще более дорогую, то же с домами, яхтами, дорогими украшениями. Удовлетворения нет. Все равно не хватает. Только одному не хватает на хлеб, а другому – на самолет. Но морально оба в одинаковой степени страдают от нехватки. 

Кто-то скажет, что богатство дает силу над людьми. А нужны ли они, сила и власть? Если жизнь без них кажется невозможной, может обратиться к психологу и начать принимать лекарства? Дешевле обойдется. 

Другие говорят, что богатство дает независимость. Человек может заниматься, чем хочет, жить, где хочет, с кем хочет и как хочет. В этой фразе слишком много «хочет». А если человек ничего не хочет или не знает, чего хочет? Куда деваться тогда? Начинать ширяться или нюхать белый порошок? 

И в отношении свободы – вопрос непростой. Если у тебя что-то есть, рядом обязательно найдется кто-то, кто с этим не согласен и ищет путей твое превратить в свое. Причем, это не всегда индивидуум. В такой роли может выступать целое общество, создавшее для подобных целей государственные институты. Поэтому, имея нечто, приходится жить в страхе его потерять. Фактически, никто и ничто не принадлежит нам в абсолютной форме.

Геннадий олигархом не был, но считался одним из состоятельных людей города. Как талантливый инженер электронщик он оказался не нужен своей стране. По этому поводу обиды ни на кого не держал. Быстро повернул мозги в сторону финансов, нашел деньги и в смутные времена приватизировал целое здание, в котором затух и был разворован на детали небольшой завод. Возвращать долги было непросто. Приходилось крутиться. 

Жена нашла себе более выгодную партию и уехала с ребенком в Италию к какому-то лысому толстяку.

Геннадий выстоял, сбалансировал, как фигурист после тройного тулупа. Не шлепнулся носом об лед, а продолжал скользить.

Прошли годы. Цены на жилье в Питере начали, не расти, а взлетать, не подчиняясь никакой логике и экономическим законам. Цены на производственные помещения вообще стали заоблачными.

Понимая, что экономический потенциал заводского здания далеко не исчерпан, Геннадий нашел средства отремонтировать помещение и начал сдавать его в аренду по частям. На вырученные деньги приобрел другие помещения. А дальше – больше.

Есть такое понятие в бизнесе – рассеяние риска. Говорят, эта идея принадлежит немцам. Смысл прост. Хочешь вложить капитал – вкладывай, только в разные регионы и разные отрасли. Так меньше рискуешь. Скупишь все дома на одной улице, завтра объявится хозяин на эту территорию – все потеряно. И наоборот, приобретешь недвижимость в разных городах и странах, в худшем случае что-то потеряешь, а что-то останется.

Следуя этому принципу, Геннадий отправился в Москву, прозондировать почву. Но местные доходчиво объяснили, что, что столица уже расчерчена, и гастролерам на этой кальке места нет. 

Со своей подругой Юлей они засиделись в ресторане. Выехали в аэропорт поздно, застряли в пробке и опоздали на самолет. Перспектива ожидания следующего рейса в аэропорту не радовала. Ехать до Питера на машине очень утомительно. Юле пришла в голову конструктивная идея – сесть на ночной поезд до Питера. Так и сделали. И уже через пару часов после отправления убедились в правильности выбора.

В двухместном купе было тесновато, но вполне комфортно. Собирались ложиться спать. По вагону слонялись разные личности, предлагая купить всякую ерунду. 

После очередного выхода в туалет Юля забыла закрыть дверь на замок. В дверь тихо постучали. Дверца приоткрылась. Заглянула очень молодая и очень красивая девица и негромко спросила:

— Извините, развлечься не желаете?

Геннадий театрально пожал плечами и указал двумя руками на подругу, дескать:

— Ты что, не видишь, я же с дамой!

— Так, не желаете? – переспросила красавица, обратившись к Юле.

— Н-нет. – ответила та, несколько удивившись, что вопрос был обращен к ней.

Они проехали минут десять молча. Поезд снизил ход, приближаясь к станции Бологое.

— Твое «нет» было не очень уверенным. – начал Геннадий.

— Не болтай глупости!

Геннадий, почувствовав некоторое напряжение в голосе спутницы, решил не отпускать ниточку:

— Ничего, девочка, а? – спросил он.

— Красивая. – Юля пожала плечами и посмотрела в окно.

— Хотела бы с ней… покувыркаться?

— Втроем? – Юля посмотрела в глаза собеседнику.

— Я-а-а… Я только за!

— А опыт есть?

— Ну, как бы это…

— Можешь не продолжать. – она улыбнулась. – А у меня нет. Но очень хочется… его приобрести.

— А чего же ты молчала-то столько лет?! Вот чучело! – Пробасил Геннадий.

— Боялась тебя шокировать.

— Шокировала. – он кивнул. – Но в положительном смысле. По этому поводу… — Он открыл дверцу купе и крикнул в сторону отсека проводника:

— Начальник, бутылку шампанского, не сочти за труд!

Не прошло и двух минут, как влажное прохладное донышко бутылки стукнуло о скатерть столика. Проводник ловким движением перевернул и поставил рядом два бокала.

— Открыть? – спросил он.

— Давай! – Геннадий махнул рукой.

Проводник справился с пробкой не хуже заправского официанта, не разлив ни капли на скатерть. 

— Пожалуйста! – сказал он и удалился.

— А какие телки тебе нравятся? – Геннадий отпил из бокала и поморщился.

— Какие? Всякие.

— Как эта, например. – он кивком головы указал на Вику, приближающуюся к входу в вагон.

— Хорошенькая. – сказала Юля и тоже отпила из бокала.

— Нравится?

— Нравится!

— Берем?

— Берем! – Юля все еще воспринимала диалог как игру.

— Начальник, на минуту. – крикнул Геннадий, открыв дверь.

— Да, пожалуйста! – проводник заглянул в дверной проем.

— Знаешь эту ляльку? – Геннадий указал пальцем в окно.

Проводник всмотрелся в окно и уверенно ответил:

— Это Вика. Работает на станции.

— Замужем?

— По-моему, нет.

— Как зайдет – к нам ее.

Так Вика оказалась в Питере. Покровитель устроил прописку и подселил ее в квартиру к Юле. Чего от нее потребуется в благодарность, ей было очень доходчиво объяснено. И она поняла.

Первая близость с Юлей немного напугала, но несла в себе немало приятных сюрпризов. Оказалось, что женские губы в поцелуе дают фору мужским, нежность кожи, женская грудь и все остальное при хорошем настрое и без мужской спешки могут стать причиной наивысшего возбуждения и наслаждения.

Вскоре попробовали втроем. Геннадий со своей техникой любви немного мешал действиям уже сложившейся пары. Однако сам факт привносил новые ощущения. Для Вики это было нечто большее, чем обычный секс на старой кровати в коммуналке. Зато Юля была на седьмом небе. Однажды она призналась Вике, что нашла именно то, чего искала долгие годы.

***

И вот настало то самое туманное холодное утро. Пока Алексей на Петроградской запускал двигатель, на другом берегу Невы, на набережной канала Грибоедова, в квартире Юли зазвонил телефон.

Соседка сообщила, что ее мать, живущая в коммунальной квартире, упала и ударилась головой. Теперь у нее кровотечение. А сама она не знает, где находится.

— Тетя Даша, — кричала Юля в трубку, — вызовите скорую!

— Я старая. Скорую вызывать боюсь. Приедут аферисты какие-нибудь, всю квартиру обнесут, да еще и убить могут. Вот, сама приезжай и вызывай.

— Я скоро! – она бросила трубку и побежала одеваться.

— Я – с тобой! – заявила Вика.

— Давай, только быстро!

Вика гнала свой Фиат, нарушая правила. Пару раз проскочила на красный. К счастью другие водители ехали медленно, учитывая плохую видимость.

Переехав Кировский мост, она приблизилась к перекрестку. Чтобы стартовать первой по зеленому, выскочила на встречную полосу,  и, едва дождавшись желтого, выжала газ. 

Лобовое столкновение Вики и Алексея сплющило передок обеих машин, превратив их в полуоткрытый аккордеон.

Две бригады специализированной скорой помощи резали специальными циркулярными пилами дверцы искореженных автомобилей. На влажном асфальте под Фиатом загустела ярко-красная кровь.

Алексей очнулся в приемном отделении. Болела голова. Было больно и тяжело дышать.

— Где я? – спросил он мужчину в светло-зеленой медицинской робе.

— В институте скорой помощи. Лежи друг и не дергайся. У тебя ребра сломаны, остальное цело. Считай, отделался легким испугом. 

— А долго я буду…

— Если все будет в порядке, завтра пойдешь домой. – он посветил маленьким фонариком в глаза Алексея.

На следующее утро боли в груди усилились. Но Алексею вручили выписную справку и велели покинуть заведение. Он уже собирался выйти на лестницу, как был остановлен мужчиной в дутой черной куртке.

— Следователь милиции Антипов, – он предъявил удостоверение, в которое Алексей не рискнул смотреть, боясь, что головная боль усилится.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. Присядем? – следователь указал на скамью в коридоре.

— Может в другой раз? – Алексей медленно сел на скамью. – Я немного не в форме.

— Мы вас еще вызовем для снятия показаний. Сейчас – только для протокола. Формальность.

— Я слушаю, – тихо ответил Алексей.

— Машина принадлежит вам?

— Да.

— Пили в день аварии?

— Нет.

— Наркотики?

— Нет.

— Снотворное? Успокаивающее?

— Нет.

— Вы были первым на светофоре?

— Кажется, да.

— Поехали по зеленому?

— Да.

— В своей полосе?

— Естественно! – Алексей удивленно посмотрел в лицо следователя.

— Все. Число. Подпись. – он вручил ручку Алексею.

Алексей попытался рассмотреть строку, в которой необходимо расписаться и поплатился за это приступом головокружения и тошноты.

— Скажите, — обратился он к следователю, собравшемуся уходить, — а что с пассажирами другой машины?

— Обе женщины лежат в этой больнице. Одна – в тяжелом состоянии. Ждите. Вас вызовут. До свидания.

— Пока. – Алексей пожал руку следователю и почувствовал, как стрельнуло в ребрах.

***

Юля пришла в сознание через двое суток после аварии. От Геннадия она узнала, что ее больше чем подруга Вика скончалась в больнице. Известие привело к тяжелой депрессии. Женщина потеряла интерес к окружающему и своему собственному состоянию. Ее пытались кормить с ложки, как ребенка. Но каждый глоток отзывался рвотой. Ее пытались силой поднять с постели и заставить ходить. Но ноги отказывались держать тело. Даже известие о том, что ее мать оклемалась после падения, не улучшило ситуацию.

Геннадий просиживал у Юлиной постели долгие часы, рассовывал конверты с деньгами в карманы белых халатов, звонил светилам психиатрии и черным магам. Ничего не помогало.

Тот же следователь явился допрашивать Юлию. Но разговора не получилось. Женщина тихим голосом послала его очень далеко.

Тогда для беседы в отделение милиции был приглашен Геннадий. Он явился со своим адвокатом не потому, что в этом была необходимость, а чтобы тот отработал свой гонорар, а волчара-следователь увидел, что не на того напал.

Увидев известного питерского адвоката рядом с допрашиваемым, Антипов понял, что дело гладко закрыть не удастся.

— Сегодня такое нарушение правил дорожного движения – не редкость, – начал он. – Чтобы стартовать первыми на перекрестке, водители выезжают на встречную полосу…

— Нельзя ли по-существу, — адвокат посмотрел на следователя поверх узких очков, как преподаватель на экзаменуемого.

— Можно и по-существу. – Следователь раскрыл папку с документами. – Гражданка Юлия Михайловна Симакова, находясь за рулем автомобиля марки Фиат регистрационный номер… это не важно… На перекрестке улиц… выехала на встречную полосу…

— Какой линией разделены полосы в этом участке дороги? – Спросил адвокат.

— Сплошной. – следователь оторвался от текста.

— Нарушение правил… — адвокат поцокал языком и покачал головой. – Это все?

— Если позволите, я продолжу. – Антипов вернулся к документу. – Данное нарушение правил дорожного движения явилось причиной столкновения автомобиля Фиат, управляемого гражданкой Симаковой с автомобилем Жигули, управляемым гражданином Кутуковым Алексеем Михайловичем.

— Так, – адвокат посмотрел в лицо Геннадия и кивнул, пытаясь поддержать клиента.

— Если вопросов нет, я продолжу, – предложил следователь.

— Продолжайте.

— В результате столкновения находящаяся в автомобиле Фиат гражданка Соловьева Виктория Михайловна получила телесные повреждения, ставшие причиной ее смерти. – Следователь поднял глаза на сидящих напротив. Те молчали. Адвокат жестом руки предложил продолжать.

— Гражданин Кутуков получил телесные повреждения, потребовавшие пребывания в больнице в течение одних суток.

Адвокат удовлетворенно кивнул.

— Оба водителя в момент столкновения не находились в состоянии алкогольного опьянения или под действием наркотических веществ.

Аркадий облегченно вздохнул и посмотрел на адвоката.

— Оба автомобиля, – продолжал Антипов. – После аварии восстановлению не подлежат…

— Так. Что еще? – спросил адвокат, делая заметки в блокноте.

— Со стороны водителя Жигулей пока, повторяю пока, не поступил иск о возмещении морального и материального ущерба.

— У него еще есть время, – кивнул адвокат. – Мы будем с ним работать. – Что еще?

— Гражданке Симаковой будет предъявлено обвинение по статье 103 – неосторожное убийство.

— Что-о-о?! – Геннадий привстал со стула.

— Ну, это еще только первичная формулировка, – вставил адвокат. – Заготовка, из которой предстоит выточить деталь. Форма детали станет известна только после завершения следствия.

— Следствия? – Следователь изобразил на лице удивление, хотя уже предвидел, что это дело пойдет наперекосяк.

— Разве уже расставлены все точки над «и»? – адвокат поднял брови.

— В основном, да. – Голос следователя прозвучал неуверенно.

— Поверьте моему опыту, – адвокат поправил заколку на галстуке. – В этом деле возможны неожиданности. В настоящее время состояние здоровья обвиняемой не позволяет ее допросить… Вот справка об этом, – адвокат выложил на стол документ с круглой печатью. Если у вас все, позвольте откланяться. Держите меня в курсе. – Он встал и протянул руку следователю.

— Дело непростое, – адвокат шел медленно, подстраиваясь под шаг Геннадия. – Ей накручивают срок по максимуму.

— Сро-о-к?! – Геннадий остановился. – Ни о каком сроке не может быть речи! – Он покачал пальцем перед носом адвоката. – Юля сидеть не будет. Она этого не выдержит! Вам это ясно?!

— Возьмите себя в руки, – ответил адвокат абсолютно спокойным тоном. – В таком тоне я не намерен разговаривать, даже с тем, кто мне платит. Я вам не практикант какой-нибудь… Постарайтесь это усвоить.

— Тон я готов изменить… но содержание сказанного – нет.

— Я понял вас. Берегите себя, – он ушел, не подав клиенту руку на прощание.

Тон ему не понравился! – думал Геннадий, шагая к своему автомобилю. – Нежный какой! Обиделся, видишь ли. Теперь может от дела отказаться, да еще подговнять где-нибудь. И наехать на него нельзя. Большие авторитеты за ним стоят, – он сел в машину и захлопнул дверцу. – Надо самому мозгами пошевелить. Можно действовать через медицину. Потеря сознания за рулем, припадки или вроде того… Можно обратиться к кому-то с выходом на прокуратуру. Но за это могут запросить такие бабки, что будет не рассчитаться. Стоп! А если…

***

Глаза слипались от усталости, но Алексей так и не смог уснуть. Ребра болели. Хотелось кашлять, но сам процесс вызывал жуткие боли. Было трудно найти положение тела, не вызывающее усиление болей.

Кряхтя от боли, Алексей протянул руку к прикроватной тумбочке и обнаружил, что закончился аналгин. Откинулся на спину и закрыл глаза.

Зазвонил телефон.

Как раз кстати, – подумал он. – Если кто-то из знакомых, попрошу привезти таблеток.

— Алло! – ответил он, морщась от боли в боку.

— Спустишься вниз. Сядешь в серый Мерседес у подъезда. Пять минут на сборы. Все.

— Что это значит? Вы что себе по…

— Хлеборезку закрой. В гости поедем. 

После этого «поедем» вместо многоточия раздались короткие телефонные гудки.

Так, – он приложил ладонь ко лбу. – Так. Звонить в милицию? Приедут через час. За это время меня на детали разберут. – Алексей почувствовал, как ощущение опасности загоняет реберную боль в задний угол. – Улизнуть через черный ход? Наверняка блокировали. Небось, не дураки. – Он начал натягивать на себя одежду. – Если бы хотели шлепнуть, зашли бы, да шлепнули. Прислали машину, значит, нужен живым. Уже радует.

Он спустился по лестнице, стараясь шагать по ступенькам мягко, чтобы не вызвать боль.

У самой парадной стоял Мерседес. Задняя дверца его приоткрылась. Алексей согнулся, крякнув от боли и сел на заднее сидение.

Тормознули у красивого офисного здания. Дверь в кабинет открылась перед самым носом. Сильная рука больно толкнула в спину.

— Проходите. Садитесь. – Геннадий сэкономил время на приветствии.

Алексей опустился в массивное кожаное кресло у письменого стола. 

— Нехорошо получается. – Геннадий склонил голову набок, изучая собеседника. – Залезли не на свою полосу на перекрестке. В результате одна женщина погибла, другая изуродована. Придется отвечать…

— Да вы что?! – встрепенулся Алексей.

— Сейчас я говорю, – голос Геннадия прозвучал устрашающе спокойно.

Сильные руки резко наклонили массивное кресло назад, расположив тело Алексея в полулежащем положении.

— Твой номер восемь. Скажешь, когда спросим. – Обладатель сильных рук склонился над лицом Алексея так низко, что тот почувствовал табачный запах его дыхания.

Геннадий поморщился и указал кивком головы на дверь.

Кресло со стуком вернулось в прежнее положение. Сзади хлопнула дверь.

— Вы напишете заявление следователю… Не напишите, перепишите. Заявление за вас уже написали грамотные люди.

Алексей взял в руки лист с печатным текстом.

— Потом почитаете. Здесь вы сообщаете следователю, что в момент столкновения находились на встречной полосе. Остальное неважно.

Алексей почувствовал, как спина покрылась холодным потом.

— Можно стакан воды? – прохрипел он.

— Обойдетесь. Вам сейчас больше туалет необходим.

Алексей отметил, что это действительно так.

— Что, если откажусь?

— Сначала, о том, что если согласитесь…

— Интересно.

— Двадцать тысяч долларов наличными.

Не густо. – подумал Алексей.

— Новая машина… После отбывания срока.

— Срока? – Алексей привстал с кресла. Но боль как ударом хлыста вернула его обратно.

— Вам будут предоставлены благоприятные условия при отбывании срока.

— Что в случае моего отказа?

— Мы представим вам счет за физический, моральный и материальный ущерб. Выплатить такую сумму вы не сможете. Поставим на счетчик. Знаете, что это значит?

— Да. Слышал.

— Ну, вот. А потом за неуплату, сами понимаете…

***

Деревня Крюк в Псковской области представляет собой несколько бревенчатых домов, торчащих из рябиновых кудрей  вдоль грунтовки. Но это знаменитое место, жирная точка на карте мест лишения свободы. Рядом с деревней – зона. И не просто зона, а одна из самых больших в европейской части России. Здесь стучали ботинками по дороге на построение не только крупные авторитеты, но и известные люди не из преступного мира. 

Здесь Алексею предстояло продержаться три года, и при этом не потерять  жизнь, здоровье и человеческий облик.

Он зашел в барак третьего отряда, большое, душное помещение, с нарами в два ряда, расположенными вдоль стен. Резкий запах немытых ног, нелеченных зубов и перепрелых подштанников вызвал головокружение и тошноту.

— Ой, какая красотка к нам прописалась! – Невысокого роста мужичок, расплываясь в сверкающей металлом улыбке, устремился в сторону Алексея.

Его остановила оплеуха коренастого стриженного наголо пожилого человека. Обладатель железных зубов опрокинулся на спину.

— Убери грабки!  (руки тюремн. жаргон). Это сынок (вновь прибывший заключенный, пользующийся покровительством авторитетного осужденного), догнали? Ему маза (заступничество) из-за барказа (стена колонии) заявлена, – пробасил заступник. – На верблюда (двухярусная койка)  падай. – Кивком головы он указал Алексею на свободное место на верхних нарах. — Если будут чуханить (унижать, подавлять), мне стукнешь.

Геннадий Петрович эту часть своего обещания сдержал. Первый день и первая ночь не закончились ни избиением, ни изнасилованием. 

Потянулись длинные дни. Работа на кирпичном заводе, халтура на дачах начальников и их родственников. 

Алексей чувствовал открытую неприязнь сокамерников, в том числе и смотрящего, который был его негласным опекуном. Видно эта ответственность его тяготила. Но свою функцию он выполнял исправно. Алексей пытался заговаривать с людьми, казавшимися внешне годными к человеческой беседе. Но зэки просто шарахались от него. Некоторые вместо ответа плевали на пол перед ним. Еще хуже складывались отношения с начальством. К нему придирались, больше, чем к другим и искали повода наказать.

В один из банных дней к нему подошел железнозубый и больно ухватив за ягодицу, шепнул на ухо:

— Погоди, дочка  (пассивный гомосексуалист). Скоро у дядьки (начальник отряда) звонок (конец срока) он с зоны покатит. Тогда ничто не помешает нашему счастью.

Алексей плыл по течению в этом большом, но ограниченном пространстве, где дни тянутся медленно, а ночи коротки и полны снов о свободе.

Свобода… — Алексей размышлял, стоя в строю на плацу и ожидая услышать свою фамилию, чтобы ответить:

— Алексей Михайлович, статья 109, окончание срока 24.10.1998 года. – Как далеко до этой даты. Как далеко. Лишен свободы на три года. Уже осталось меньше. А чего, собственно лишен? Возможности ежедневно ездить на работу и обратно? Потеря невелика. Лишен общения? Так и на воле мне комфортнее одному. Ограничен в возможности передвижения? А когда я последний раз выезжал-то за город? А в театр или на концерт? Не помню даже. Работа – дом, дом – работа. Вечером в ящик посмотрел: новости, сериальчик и на боковую. А утром опять на работу. Однажды думал в отпуск в Ялту поехать. Был когда-то в детстве. Вовремя передумал. Тачка в пути поломается – запчастей не найдешь. А не сломается, отобрать могут. Иди, ищи потом заступников.

Начали перекличку третьего отряда.

В чем еще меня ограничили? В библиотеке есть хорошие книги. Только читать их надо быстро. Соседи по бараку вырывают страницы уж точно не для чтения.

Еще восемь фамилий, и мой черед рапортовать. Воображу, что только что вернулся из космоса и отдаю рапорт председателю Государственной комиссии.

— Кутуков! – выкрикнул проверяющий.

— Алексей Михайлович, статья 109, окончание срока 24.05.1998. – Отрапортовал он. И шепотом добавил:

— Подполковник. Нет. Полковник Кутуков… и не меньше.

— Не знаю насчет полковника, но полковничью дочку из тебя непременно сделаем. – Прохрипел чей-то голос сзади.

Вот что у меня никто отобрать не сможет. – Подумал он и улыбнулся. – Никто, даже Верховный суд не может лишить меня права думать, вспоминать, мечтать. Никто!

***

Настало утро, когда смотрящий третьего отряда освобождался из зоны. Он коротко попрощался и шагнул к выходу. В последний момент обернулся и мельком посмотрел в глаза Алексею. Алексей в долю секунды понял, что дела плохи. Это был взгляд матери, бросающей своего младенца стае голодных волков.

В очереди за обедом сзади пристроился длинный худой зэк – библиотекарь.

— Леха, не спи сегодня, понял? – шепнул он и отошел в другую очередь.

Сегодня или завтра разницы никакой. Судьба – не люк, ее не объедешь. – Подумал Алексей. – Он окинул взглядом людей, столпившихся у раздачи и сидящих за столами. 

Зона – это модель нашего общества. – думал он. —  Здесь тоже есть правители официальные и неофициальные. Теневые короли вольны наказывать и прощать. Отношения между людьми замешаны на жестокости. А разве там, за воротами не то же самое? – Дежурный зэк-баландер не попал половником с дымящейся жижицей в миску Алексея. И кусок хлеба подал так, что тот оказался на полу раньше, чем Алексей успел к нему прикоснуться.

— Пшел! – кто-то пнул его коленкой под зад.

В отличие от животных люди в зоне никогда не убивают друг друга из-за еды. – Алексей кивнул дежурному и сказал:

— И на том спасибо.

А тот отвел глаза.

В этом миниобществе… — Продолжал свои думы Алексей, направляясь к выходу. – Нет торжества силы. Жестокость и сила всегда кем-то контролируются и направляются. Если человека избили или убили в зоне, это кому-то было нужно.

То, что случилось следующей ночью, было совсем на страшно и совсем не больно. Алексея сначала душили подушкой, пока он не потерял сознание. Остальное происходило как бы без него. Потому не явилось причиной моральной травмы, способной сломать всю оставшуюся жизнь.

Он лежал в медпункте в изоляторе. Больничная койка казалась царской периной после нар. Сильная головная боль не давала возможности уплыть в мечтаниях куда-то далеко в более справедливый и менее жестокий мир. Алексею казалось, что он ходит вдоль стен круглой комнаты в надежде найти выход наружу. Но не находит. Еще круг и еще один – выхода нет. С каждым кругом шансов найти выход все меньше, но надежда все сильнее. Его пытались поднять с постели, выгнать в туалет и в душ, но он отказывался, боялся упустить приоткрытую дверь с полоской света – выход из круглой комнаты.

Потом пришел доктор. Сумел разговорить пациента и, узнав про комнату, заявил следующее:

— Круглая комната будет присутствовать в твоем сознании долгое время, возможно на протяжении всей жизни. Кстати, каждый человек ходит по кругу в своем сознании, ища выход… Но хождение по круглой комнате – не причина отказываться от еды и гадить под себя.

— Что же делать? Ведь я могу не найти…

— Искренне желаю тебе не найти…

— Почему?

— Ты знаешь, куда ведет дверь, которую ты ищешь?

— Нет. – Ответил Алексей после небольшой паузы.

— Вот. Когда узнаешь куда хочешь выйти, может и дверь отыщется… А пока послушай моего совета. Пусть часть твоего сознания продолжает крутиться по комнате, а другая часть возвращается к нормальной жизни.

— Что вы называете нормальной жизнью?

— Глотать пищу и запивать водой, гадить в очко, а не в постель… А еще посмотреть вокруг и подумать кому ты можешь помочь…

— Помочь?

— Да. Помочь… словом, взглядом, кивком головы, советом. Выслушал кого-то пять минут – помог. Он будет это помнить всю жизнь.

Доктор вылечил пациента словом. В тот же вечер Алексей встал на ноги и попросился обратно в отряд.

Вернувшись в барак, он попытался заговорить с несколькими старожилами, вглядывался в лица зэков, ища кому бы помочь, кого бы поддержать. Но люди шарахались от него как от чумы.

Позже он узнал, что все участники расправы над ним были вывезены на стройку какого-то объекта вне зоны. Там случился пожар, они получили тяжелые увечья и в зону не вернулись.

Сознание Алексея уже бегом бежало по круглой комнате, но выхода все не было. 

Последние события обещали ему некоторую безопасность. Но продолжать отбывать срок в условиях бойкота было все труднее.

***

Начальник зоны полковник Павел Степанович Волынин досиживал на последней должности перед выходом на пенсию. Когда-то он занимался тяжелой атлетикой и достиг неплохих результатов. В пожилом возрасте не самый полезный для здоровья спорт отозвался излишней полнотой и гипертонией. Волынин был грузноват, глубоко посаженные серые глаза всегда имели грустное выражение. Постоянно влажная от пота лысина продолжалась в мощный затылок, на котором кожа была собрана в крупные складки.

Степаныч, так его называли подчиненные за глаза, был на этой должности давно. Зона и все, что в ней происходит, стало делом его жизни. И хотя дома в соседней деревне его ждала еще вполне пригодная для любви жена, с ужасом ждал, когда его поблагодарят за службу и попросят из собственного кабинета. Для сильного энергичного Волынина перспектива превратиться из начальника огромной зоны в военного пенсионера, которому жена будет указывать, где и как копать огород, представлялась трагедией.

Приказ, пришедший из Москвы, сулил головную боль ему и его заместителю, но обещал внести некое разнообразие в лагерную жизнь.

— Разрешите, Пал Степаныч? – в кабинет заглянул заместитель.

— Заходи Коля, садись. – Волынин указал широкой ладонью на стул, что поближе. – Вот, что… — он достал из папки документ и, положив перед собой, слегка стукнул по нему ребром ладони. – Скучно им там, в Москве, понимаешь, праздник им подавай.

— Мало праздников на Руси? А у кого так каждый день – праздник. – Ответил заместитель.

— Хотят и о нашем досуге побеспокоиться… Может это и к лучшему. – Полковник пожал плечами. – Короче, Коля, ввожу тебя в суть дела. По всей стране организовывают конкурс эстрадной самодеятельности… В смысле, по всем зонам страны. Пока все ясно?

Заместитель покачал головой. Его поджатые губы должны были означать: «Ну, ни фига себе!»

— Слушай дальше. Мы должны провести такой конкурс в зоне и выбрать делегата на областной конкурс. А оттуда победитель будет отправлен на финальный концерт в Москву… Победитель финального конкурса получает помилование.

— Круто. Слышал, конкурсы и фестивали случались. Но такое…

— Как, ты понимаешь, Коля, друг сердешный, как самая большая зона в области мы не можем ударить в грязь лицом.

— Ясно. – подполковник кивнул.

— Теперь давай думать, как это мероприятие подготовить.

— Я поговорю с зэками и посажу людей за личные дела. Может, найдем кое-что в зоне. – Предложил Николай. – Можно прямо перед строем вызвать желающих участвовать в конкурсе.

— Можно, – полковник поморщился. – Но желающих выйти из строя могут затереть.

— Могут. Пал Степаныч. – Заместитель глубоко вздохнул. – Будем выявлять. Сколько у нас времени?

— Надо торопиться. И еще, Коля, – полковник взглянул на зама исподлобья. – Если ничего путного в зоне не найдешь, можно будет к нам кого-то перевести из других зон, предвариловки, химии и так далее.

— Если переводить, так звезду эстрады. —  Николай улыбнулся.

—  Насколько мне известно, звезды в нашей области не сидят. Но возможно, сидит кто-то из профессиональных музыкантов. Узнай.

— Ясно. – Николай радовался возможности оторваться от лагерной рутины и заняться чем-то неординарным.

После вечерней переклички дежурный офицер склонился над микрофоном радиорубки и объявил:

— В зоне проводится конкурс эстрадной самодеятельности. Желающие участвовать – выйти из строя.

Из многосотенного строя никто не вышел.

— Оглашаю приказ начальника зоны. – Продолжал офицер. – От каждого отряда представить минимум одного человека для участия в конкурсе. Срок исполнения ровно сутки. Ответственность за исполнение возлагается на командиров отрядов и их помощников! Командирам – развести отряды по баракам!

Хорошо, что мы третий отряд, а не последний. Поскорее уйдем с плаца. – думал Алексей ежась на холодном ветру.

Клац – клац – клац – клац. – застучали по мокрому асфальту ботинки второго отряда.

— Тррретий отрряаад на прррааа-во! 

Чувствуется армейская выправка, елочка зеленая (бывший военнослужащий тюремн.жаргон), как здесь говорят – Алексей искоса посмотрел на осанистого крепкого командира отряда.

Шагооом мрш! 

Левой, левой, левой. Не наступить бы на ботинок впереди идущего. Можно по шее заработать. – подумал Алексей, предвкушая душное тепло барака.

— Слушать меня без базара! – Новый командир отряда прохаживался вдоль барака, слегка постукивая увесистым кулаком правой руки в полуоткрытую ладонь левой. – Я до утра гнать порожняк и бодягу разводить не намерен. Если артист не вызовется, придется выбирать. А если выбранный будет дурковать, сделаю из него артистку – бейцалы ( мужские яички тюремн.жаргон) оторву.

Никто не засмеялся. Шутка не прошла. 

Это и не шутка вовсе, – подумал Алексей и молча пожал плечами. – Конкретное предупреждение. Потому никто не смеется.

— Короче! Кто будет сцену топтать? – спросил командир.

В бараке молчали. 

— Спрашиваю еще один раз и последний. Кто? – Он посмотрел по сторонам. – Ясно. Желающих нет.

— Может, ты сам, командир? – прозвучал довольно уверенный голос из глубины барака.

— Номер не оторвется, – он развел руками, будто собирался схватиться с врагом в рукопашной. – Локтем между глаз или пяткой в грудь это пожалуйста. А петь… не обрыбится (не выйдет тюремн.жаргон). 

После холодного ветра, заставшего врасплох потную от работы спину, Алексей почувствовал, как между лопаток в его тело пробирается озноб. Сейчас ему больше всего хотелось свернуться на нарах калачиком и согреться, накрывшись пахучим шерстяным одеялом. Поэтому происходящее в бараке совещание особой важности к нему как бы не имело никакого отношения. И когда командир прицелился ему пальцем в переносицу и коротко объявил: «Ты», он еще не мог знать, что это поворотный момент его жизни.

Алексея не взяли в медпункт. Доктор дал таблетку аспирина и освободил от работы на фабрике.

— Тебе барин (начальник колонии) выделил время для репетиции, а ты шлангуешь (ленишься) тут с кисляком (кислое выражение лица) на фотографии, – прохрипел командир отряда.

— Репетировать буду перед концертом в Москве, – ответил Алексей.

Командир от души расхохотался и похлопал Алексея по спине так, что тот чуть не потерял сознание.

— Молоток! Юмора не теряешь. Это хорошо, – сказал он и вышел из барака.

В назначенное время Алексей явился в клуб. На сцене сидел худощавый пацан и, терзая струны акустической гитары, пытался исполнить Поручика Галицина. Алексей уже собрался вернуться в барак, как увидел в углу сцены блестящую ярко-красным лаком электрогитару. Он забрался на сцену и взял незнакомку в руки.

Все струны на месте. – Обрадовался он. – И колки держат. – Он машинально хотел настроить инструмент, но не хотел мешать предыдущему исполнителю.

А исполнитель долго себя ждать не заставил. Шлепнул ладонью по струнам, плюнул на пол и вышел прочь.

Алексей настроил гитару и взял несколько аккордов.

— Сечешь? – спросил появившийся из-за сцены рыжий парень с веснущатым курносым носом.

— Могу, – ответил Алексей и улыбнулся.

— Так сбацаем вдвоем? Тут есть органола…

— А для нее что-то есть? – Алексей провел ладонью по ярко-красной деке. – Усилитель, колонки?

— Все есть. И в полном порядке.

***

После жаркого дня наступил чудный тихий вечер. Администрация лагеря решила провести концерт на плацу, под открытым небом. Под радиорубкой из неструганых досок сколотили небольшую эстраду.

Зэков привели на концерт поотрядно заранее и усадили прямо на асфальт. Командиры отрядов прохаживались по узким проемам между сидящими. В свете фонарей вились мотыльки, обещая хорошую погоду на завтра. Огромная полная луна тоже с интересом смотрела в это ограниченное стеной пространство. 

На эстраду поднялся дежурный офицер и вместо вступительного слова предупредил о наказании в случае нарушения порядка.

Когда он спускался со сцены, ему аплодировали как эстрадной звезде. 

Все участники изъявили желание петь под акустическую гитару. Алексея такой расклад вполне устраивал. Во-первых, никто не расстроит и не испортит инструмент. Во-вторых, по техническим причинам его выступление поставили последним. В-третьих, они немного сыгрались с Сашей рыжим и собирались сыграть если не для публики, то просто для себя.

Конкурсанты хрипели и брызгали слюной в микрофон, исполняя тюремный шансон. Каждый срывал бурные аплодисменты.

И вот пришла очередь Алексея. Он подошел к микрофону, тронул басовую струну, прислушиваясь к звуку из колонки и сказал в микрофон:

— Раз!

Аз-аз-аз-аз-аз. – пробежало убывающее эхо в динамиках.

— Это все? – крикнул кто-то из первого ряда. 

Публика громко захохотала.

— Можно не любить автора этой песни… — Алексей легко подавил волну хохота своим спокойным голосом, усиленным динамиками. – Можно презирать ее исполнителей… — Продолжал он. – Но не любить эту песню нельзя!

Зя-зя-зя-зя-зя. – Пробежало эхо.

Сашка-рыжий тем временем тихонько взял ля-минор на органоле.

— Потому, что это песня Юрия Антонова «Для меня нет тебя прекрасней!»

Публика не успела отреагировать, а Алексей уже, чуть коснувшись струн, запел совсем тихо:

— Для меня нет тебя прекрасней….

Но ловлю я твой взор напрасно…

— У-у-у-у-у-у-у – Вступил Сашка-Рыжий.

— Как виденье неумолимо…

— Каждый день ты проходишь мимо…

— Как виденье неумолимо… — Продолжили они вместе с нарастающей силой.

— Каждый день ты проходишь мимо.

Публика боялась пошевелиться и даже дышать.

Алексей в какой-то момент почувствовал, что парит над землей. Такой аудитории у него еще не было никогда. Еще никогда ему не удавалось исполнением парализовать многосотенную публику.

Пошел второй куплет. У многих слушателей на глазах появились слезы. Некоторые шевелили губами, шепотом подпевая артистам. Автоматчики на вышках застыли на месте как оловянные солдатики. Даже мотыльки под фонарями пытались встроиться в ритм этой песни.

В людской массе накопилась энергия, требующая прорыва. 

Прорыв произошел после третьего куплета. Во время припева зэки вскакивали на ноги, разрывая на себе спецовки и горланя:

— Не умира-а-ай, любовь!

— Не умир-а-ай, любовь! — орали насильники и гомосексуалисты.

— Не умира-а-ай, любовь! – хрипели убийцы, обнажая металлический оскал.

— Не умира-а-ай, любовь!  — выкрикивали беззубые рты старожилов зоны.

Какой-то парень в первом ряду рыдал и бился в истерике, катаясь по асфальту. На него никто не обращал внимания. 

Вся эта людская масса с ее эмоциями была подчинена сейчас ему, Алексею.

Не-е-е умира-а-а-ай, любовь, – пропел он и после короткого проигрыша и оборвал песню заключительным аккордом.

Серая волна зэковских спецовок поднялась, набрала мощь и собиралась устремиться на эстраду. Люди были в таком состоянии, что пошли бы сейчас под пули.

— Всем сидеть! – Послышалась команда из радиорубки. 

С одной из вышек прозвучала предупредительная автоматная очередь.

Волна налетела на эстраду как на утес. Зэки и не думали усаживаться обратно на асфальт. Они скандировали:

— Лю-бовь! Лю-бовь! Лю-бовь! Е-ще! Е-ще!

Алексей пел еще три раза. Каждый раз по-новому, иначе. Несколько раз предоставлял исполнение припева публике… В этот вечер он стал богом зоны. 

Его уводили с эстрады как настоящую звезду. Двое военнослужащих расталкивая поклонников, сумели отконвоировать его в изолятор и встали караулом у дверей.

Алексей слышал, как приказами с радиорубки пытаются развести отряды по баракам. Публика расходиться не желала, несмотря на угрозы. Она требовала на сцену его… его, причем немедленно. 

Он рухнул на пружинную койку лицом в подушку и разрыдался как ребенок.

***

Этой ночью уснуть Алексею так и не удалось. Да он и не пытался. Лежа с закрытыми глазами, снова и снова переживал выступление и вспомнил, что где-то между вторым и третьим куплетами его сознание нашло выход из круглой комнаты. Им оказался дверной проем, через который мощным потоком проникал солнечный свет. Тогда Алексей не вышел, а выпорхнул в эту дверь, как птица из клетки.

Он шел на беседу с начальником зоны. Вокруг был другой мир. Такое небо и такие облака он видел в последний раз еще ребенком. Когда сидя на плечах у отца, плыл в людском потоке на Первомайской демонстрации.

Алексей шел через плац, гладя не под ноги, а вокруг. Люди искренне улыбались ему и здоровались просто, как на свободе, не по-зэкски.

— Давай, Любовь, не подведи. Будем болеть за тебя, – бросил кто-то ему в спину.

— Ну, вот. И творческий псевдоним образовался. — Алексей обернулся и кивнул.

— Слух об этом выступлении уже разнесся на всю область. – зам начальника зоны замолчал, ожидая реакцию босса.

— Сегодня слухи выйдут и за пределы области. Еще не знаю, хорошо это или плохо.

— Хорошо, что мы нашли этого кадра в нашей зоне, ничего не подтасовывая.

— Да уж. – Полковник промокнул лысину клетчатым носовым платком. – Только этот концерт чуть не перешел в организованный бунт. А это. – Он погрозил пальцем заместителю. – Это уже непозволительно, Коля.

— К дежурному офицеру обратился комитет смотрящих с просьбой о встрече с администрацией.

— Чего вдруг? – Волынин поднял брови.

— Думаю, будут просить о регулярном проведении концертов, – ответил Николай.

— Та-а-ак. И что об этом думаешь?

— Думаю, Пал Степаныч, можно будет это позволить…

— Но поставить условие. – Волынин постучал указательным пальцем по столу. – Никаких беспорядков, дисциплина и подчинение.

— Они согласятся… И нам веселее.

— Веселее, говоришь? – полковник посмотрел в окно. – На такой концерт можно и областное начальство пригласить.

— Пал Степаныч. – Николай оглянулся на дверь. – Есть тут одна идея.

— Ну.

— Конкурс – конкурсом. Но он может поиграть на свадьбах и других торжествах у важных людей.

— И у состоятельных, Коля. Тебе надо думать о следующей должности, а мне о прибавке к пенсии.

— Сделаем. – Николай кивнул. 

Алексей шагнул в кабинет начальника зоны.

— Осужденный Кутуков, статья…

— Садитесь. – Волынин указал на стул. – Ваше выступление имело большой успех в зоне. Более того, настроение в зоне улучшилось. Это хорошо.

— Спасибо! – Алексей втянул голову в плечи, вспомнив, что слова ему еще не давали.

Начальник и зам переглянулись.

— Мы повезем вас на областной конкурс, – продолжал Николай. – Он состоится через неделю в одном из домов культуры Пскова.

Алексей молча кивнул. Выехать из зоны, да еще на эстрадный конкурс – предел мечтаний.

— На эту неделю вы освобождаетесь от работ. Все время посветить репетициям. Спать будете в изоляторе, там же питаться. Так будет спокойнее.

— Разрешите? – спросил Алексей неуверенно и даже чуть не поднял руку как в школе.

— Да, – ответил полковник. 

— Можно мне остаться в отряде?

Полковник удивленно посмотрел на заместителя, и раскрыл ладони, будто ловил мяч.

Николай взглянул в лицо начальнику, ища разрешения ответить. Тот кивнул.

— Хотите купаться в славе?

Алексей улыбнулся. Зам попал в самую точку.

— Об этом не может быть и речи!

Алексей удивленно поднял глаза.

— Нам не нужны неожиданности. Вам могут сломать пальцы. Могут заставить петь все ночи на пролет. Что будет с голосом?

Молоток, – подумал Волынин. Башка варит не то, что у меня. Молодое поколение. Ничего не поделаешь.

— И еще, – продолжал зам. – Вне зависимости от результатов конкурса, мы дадим вам возможность выступать не только в зоне, но и за ее пределами. – Николай посмотрел на босса. Тот чуть заметно кивнул. – Свободны.

Нет, Алексей сейчас не шел по плацу. Он летел, над ним. Летел навстречу людским улыбкам, навстречу своей новой жизни. Приближаясь к медпункту, он заметил, что даже автоматчик на вышке помахал ему рукой и кивнул.

Этот день угас очень быстро. Вечер принес сюрприз. Дежурный офицер сообщил, что к нему приехали посетители. Нужно явиться в комнату свиданий. Обычно длительность встречи ограничивается одним часом. Но ему разрешили два.

Алексей шагнул в просторное помещение, где его обыскал прапорщик. Затем вошел в просторную комнату, в середине которой стоял стол со скамьями, привинченными к полу, а у стены – кровать, совсем как в изоляторе. У стола сидели Геннадий Петрович и ухоженная молодая женщина. На кровати, сложив руки на груди, сидела густо накрашенная девушка.

После аварии и суда Юля очень изменилась. Стала молчаливее, много пила, потеряла интерес к модным бутикам и тусовкам. Смерть Вики расценивала как небесную кару им всем троим. Но заключение в зону невинного человека целиком и полностью лежало на их совести. Геннадий справлялся с этим душевным грузом легко. Ему легче. Он целый день крутится в бизнесе. Гораздо тяжелее Юле сидеть дома наедине со своими мыслями.

Идея навестить Алексея в зоне принадлежала ей. 

— Прокатимся, на природу посмотрим, развеемся, зону посмотрим. Никогда не была, – говорила она. – Ведь сидеть должна была я, а не он.

Геннадий Петрович согласился. И вот сейчас они сидели у стола в комнате свиданий.

— Алексей, здравствуйте, — сказал Геннадий. – Это – Юлия, помните?

Алексей видел Юлю на суде. Она выступала в качестве свидетеля. Но лицо женщины изменилось настолько, что, встретив в толпе, и не узнал бы.

Юлия кивнула. Ее губы задрожали.

— Здрасте! – ответил Алексей и улыбнулся.

— Приехали вот… проведать. – Геннадий пожал плечами. – Привезли кое-что. – Он указал ладанью в сторону картонной коробки, из которой виднелись продукты. – И вот эту крошку – на десерт. – Он кивнул в сторону девушки и улыбнулся.

— Спасибо. – Алексей вновь улыбнулся. – В этом нет необходимости.

— Плохо дело. – Геннадий покачал головой.

— И это тоже лишнее. – Он указал на коробку. – Мне всего хватает.

— Раздадите товарищам. – Сказала Юля.

— Хорошо, – кивнул Алексей.

— Может все-таки… — Геннадий указал большим пальцем за спину в сторону девушки.

— Нет. Спасибо.

— Что-нибудь еще? – спросил Геннадий.

— Нет. – Алексей пожал плечами. Ему хотелось скорее в клуб репетировать. 

— Тогда, мы пошли. 

— Вы… простите меня… нас, – сказала Юля, положив руку на плечо Алексею.

— Да ладно, – он опять улыбнулся.

Они ехали в направлении мотеля, в котором наметили заночевать. Десерт Алексея решили взять себе и «съесть» вместе.

— Странный тип, – начал Геннадий. – Совсем не видно, что страдает.

— Страдает?! У него глаза такие, будто он влюбился…

— А может он и влюбился… В сокамерника… Потому и от сладкого отказался.

— Может быть. Хорошо, что съездили. Увидела его, и на душе легче стало.

— Ну, и ладушки, – кивнул Геннадий.

***

Никогда еще площадь перед домом культуры в Пскове не знала такого скопления брюнеток* (*Брюнетка – автомобиль для перевозки заключенных (тюремн. жаргон). Но это было ничто по сравнению с количеством легковых автомобилей заполонивших площадь и прилегающие улицы. 

Увидеть необычный концерт приехала крутая публика не только из области, но и из Питера, и даже из Прибалтики.

Среди конкурсантов были и бездарности, и профессиональные музыканты. Некоторые играли и пели очень хорошо.

Алексей исполнил свою лагерную «коронку». Но овации не сорвал. Публика была настроена на другую волну. Не та была публика. Слова «не умирай, любовь» для сытого бизнесмена звучали совсем не так, как для зэка Крюковской зоны.

Алексей почувствовал это с первых аккордов и не расстроился.

На конкурсе победила девушка, обладающая потрясающим джазовым голосом. 

По праву, – думал Алексей.

Сам он занял третье место.

Весть об итогах конкурса опередила возвращение Алексея в зону. Там говорили, что на таких конкурсах результаты известны заранее. И за кралей, что победила, наверняка кто-то стоит.

Администрация разрешила выступление Кутукова один раз в месяц. Чаще было нельзя. Его вывозили на различные мероприятия и просто пьянки в среде  влиятельных и богатых людей. 

Учитывая средний возраст и запросы потребителя, Алексей построил репертуар, где были «Восточная песня», «Клен», «Прощай» и другие еще не очень старые, но потерявшие популярность песни. Выступления имели большой успех. Но настоящая публика ждала в зоне. Зона жила от выступления к выступлению. Там, за воротами, на плацу, под открытым небом он был понят, признан и любим. Там он был царь и бог.

***

Пришло время освобождаться. В зоне стало тревожно. Зэки не могли смириться с мыслью, что Любовь вот так просто выйдет за ворота и не вернется.

Кто-то даже предложил совершить внутри зоны преступление, подставив Любовь, дабы получил продление срока. Но его слишком любили, чтобы подставлять.

Начальство было тоже обеспокоено. Примерно за месяц до освобождения Алексей был вызван для беседы к начальнику зоны.

— Вы скоро освобождаетесь, – начал Волынин. – Вы оставили хорошее впечатление… Ой! Да что я говорю! – он махнул рукой. – Вы сделали огромное дело для зоны… Повернули ее лицом к чему-то положительному…

— Спасибо. Мне было важно это услышать… от вас…

— Что думаете после освобождения?

— Вернусь домой, в Питер. – Алексей поймал себя на мысли, что давно не задумывался о своих планах после освобождения.

— И что дальше?

— Найду работу… Квартира есть… Кое-какие сбережения…

— Квартира, работа… — полковник подошел к окну и заложил руки за спину, совсем, как заключенный. – Сможете вернуться к прежней жизни после того, что произошло с вами здесь?

— Почему нет? – Алексей пожал плечами, понимая, что отвечает неискренне.

— Что ж, желаю удачи. – Волынин вернулся за стол. – Но если у вас там, в Питере, не сложится, возвращайтесь.

— В зону? – удивился Алексей.

— Никто нам не запрещает приглашать артистов для концертов в зоне. Кроме того, вас любят и хотят слышать в области. Это не только известность, но и неплохой заработок.

— Спасибо. Я подумаю, – ответил Алексей очень тихо.

Этой ночью он опять не мог уснуть. Казалось, что он маленькой щепкой несется по течению огромной бурной реки. Волны то накрывают, то бьют о камни. Но никому до него дела нет. Он никому не интересен и не нужен.

Что делать дальше? Попробовать вернуться на работу. Нет. Это не работа, а повинность. Создать группу, найти свою публику. Это идея. Но нужны большие деньги на раскрутку. Раскрутка. Эстрадный мир закрыт для чужаков. Перед ними – бетонная стена. Ее надо либо перелезть, либо пробивать тараном. Ни того, ни другого я сделать не смогу. – С этими думами он проворочался до утра.

Вот и настал он, день освобождения. Зона погрузилась в траур. Зеки выглядели, будто получили вышак* (*Вышак – высшая мера наказания (тюремн.жаргон). Многие на разных частях тела выкололи «Не умирай любовь!».

Когда он шагал с вещами к пропускнику, зона скандировала:

— Любовь, любовь, любовь!

Слезы навернулись на глаза. Ноги стали ватными. Алексей ясно почувствовал, что покидать это место и эту публику ему не хочется.

Стукнула дверь пропускника за спиной. Щелкнул замок. Все. 

Налетевший прохладный ветер поднял пыль с грунтовки. Высокая трава на обочине дороги склонила стебли, прощаясь. Сосновый лес тоже помахал ветвями издалека. Все. Свобода.

***

В поезде было тесно и душно. Алексей сидел под боковой полкой. Надо было все время прижиматься к окну, пропуская людей с их багажом, шатающихся по вагону. Опытным взглядом он запеленговал двух парней, быстрым взглядом высматривающих добычу среди багажа. 

Так ходят и смотрят только те, кто потоптали зону. – подумал он и отвернулся к окну.

Сказочной красоты смешанный лес проносился мимо оконного стекла. Казалось, что это море зелени огорожено бетонными столбами с проводами, точно, как на зоне.

Зона. Для кого-то – лишение свободы. А для меня – наоборот. Поворотный пункт. Открытие самого себя. Бывает же такое…

Вот и родной город. В нос ударил запах выхлопных газов, смешанных с городской пылью. Шум больно надавил на виски. Здесь было некомфортно, неуютно, неправильно.

Бумажная волокита с восстановлением прописки заняла более месяца и отняла немало сил и здоровья. 

В квартире было еще более уныло и тоскливо, чем раньше.

Фирма, в которой работал Алексей, разорилась. Найти работу недавно освободившемуся небандиту – задача не из легких.

В один из тоскливых вечеров в дверь позвонили. Алексей открыл и увидел на пороге Юлию.

— С возвращением! – сказала она. – Могу войти? 

— Легко! – сказал Алексей и улыбнулся.

Он провел гостью в гостиную и предложил присесть на диван.

— Там, на зоне твоя улыбка была убедительнее, – сказала она.

— Как это? – Алексей плеснул виски в широкие бокалы и вручил один Юлии.

— Спасибо, – она отпила глоток. – Ты весь светился от счастья… А здесь… потух. С дружком расстался или как?

— Или как. Я не по этому делу.

— Значит, у меня есть надежда. Выпьем… за надежду? – она подняла бокал.

— Давай. 

Выпили по глотку и помолчали, думая каждый о своем.

— Юля?

— Да, – опомнилась она.

— Зачем ты пришла?

— Обязательно за чем-то. Нельзя придти просто так? Выпить глоток виски с тобой?

— Можно. – Алексей потянулся.

— Я… я не знаю, зачем пришла… После того, как увидела тебя там… Понимаешь… 

— Понимаю, – ответил он. Ловко заключил гостью в объятия и повалил на диван.

Разговаривать они больше не могли, так как губы были заняты делом, причем без остановки.

Алексей рычал от возбуждения как раненый зверь. Ему простительно. Он три года нецелованный ходил. Но почему Юлия хрипела и стонала, будто отсидела десять лет, было известно только ей одной.

Утром сидели за чашкой кофе и молчали. За окном слышалось дыхание проснувшегося города. Жужжание трамваев и шуршание автомобильных колес сливались в городской гул.

— Когда твой приедет с братками меня убивать? – спросил Алексей абсолютно серьезно.

— Мой? – Юлия подняла бровь. – Не приедет. Он с какой-то молодой ссыкушкой на Канары улетел… Или сказал, что улетел…

— Ясно.

— Как тебе сиделось там?

— Хорошо, – ответил Алексей и сам удивился.

— Да ну тебя! – она разочарованно махнула рукой.

— Правда.

— Да ладно!

— Я там пел.

— Что-о-о?

— На концертах в зоне и за ее пределами.

— Серьезно?

— Меня любили, можно сказать, носили на руках… А здесь опять никому не нужен.

— Ну-ну-ну! Я сейчас расплачусь.

— А как ты?

— Считай, что сидела вместо тебя… Ночные кошмары, угрызения совести, тоска по Вике… С Геной совсем разладилось… как-то.

— Расскажи про Вику.

— Вика… Вика-Вика-Вика. – Она посмотрела в потолок. Вика была моим близким человеком… моей… любовницей и другом. Нет. Скорее, другом и любовницей. Да какая разница? Ты все понял.

— Да. – Алексей кивнул.

— Мы с Геной привезли ее из Бологого… Слушай, давно хочу навестить ее стариков. У меня и адрес есть. Поехали со мной а? Пожалуйста.

После того, как Юля провела ладонью по его щеке, Алексей понял, что отказать не сможет.

***

На привокзальной площади станции Бологое такси не оказалось. Пришлось нанять частника на Волге, чтобы добраться до жилья, которое Юля арендовала заранее в центре города. 

Квартира была тесноватой, но чистой, со всем необходимым для проживания.

Тем же вечером отправились к родителям Вики. Они жили на первом этаже четырехэтажного кирпичного дома. Окна выходили на небольшой сквер и школу за ним.

Викин отец был, что называется, хорошо вдет, и по всем признакам вообще не просыхал. А мама выглядела обычной усыхающей глубокими морщинами старушкой, хотя ей наверняка еще не было шестидесяти.

В тесной трехкомнатной квартире был дощатый пол, как в избе. Но отопление паровое.

— Это Викина комната, – сказала женщина, приоткрывая дверь.

— Можно? — спросила Юля.

— Да, пожалуйста.

Они вошли внутрь. Раскладной секретер с фотографией ее класса над ним, старая эстрадная афиша на стене, узкая кушетка у стены.

— В этой школе Вика училась, – женщина указала на здание школы, видное из окна. – Пойдемте, я чайку согрела.

Чай остыл. Разговор не клеился.

— Здесь – кое-что для вас, примите. – Юля вручила женщине конверт с деньгами.

— Спасибо, шепнула она и выскочила в другую комнату прятать богатство.

— Было ей скучно здесь, – сказал отец нетрезвым голосом. – Вот и подалась в Питер… А здесь и вправду скучно. Раньше хоть танцы на площадке, весь город музыку слышал. 

— А что теперь? – спросил Алексей.

— Ничего. Оркестр разбежался. Молодежь в дискотеку ходит – под записи трясутся. 

Был прохладный влажный вечер. Они прошли пешком до своего пристанища, чтобы проветриться перед сном.

— А это, наверное, и есть танцплощадка. – Юлия указала на площадку с эстрадой, огороженную высоким забором.

— Подойдем? – попросил он.

— Давай. 

У Алексея екнуло в сердце при взгляде на эстраду, выступающую над асфальтовым кругом танцплощадки.

Вот бы здесь сыграть. – Подумал он.

— Годится тебе? – Юля кивнула в сторону эстрады, угадав мысли Алексея.

— То что надо! – он кивнул и улыбнулся.

— Организуем. – она пожала плечами.

У Юлии проявились незаурядные организаторские способности. Подстегивались они ощущением долга перед этим улыбчивым Алексеем, который отсидел за нее целых три года.

Немало кабинетов пришлось обойти, немало телефонов набрать, немало конвертов заслать в правильные и неправильные руки. Ничего не получалось. 

Дело пошло, как только Юля через знакомых вышла на крышу этого участка города. Вот тогда были получены все разрешения, отыскалась аппаратура и краска для забора и так далее.

По городу и окрестностям прошел слух о возрождении танцев. А то, что играть будет недавно освобожденный из мест лишения, придавало мероприятию особую притягательность.

Вскоре нашлись и ребята, готовые играть в группе. Начались репетиции.

Сергей и Юля были погружены в реализацию проекта. О возвращении в Питер никто из них не заговаривал. Они делали важное дело, были нужны и были счастливы.

И вот настал день первого выступления. Народу собралось побольше, чем в зоне. У людей было приподнятое настроение. Даже если бы по техническим причинам выступление не состоялось, праздник уже удался, так как собрались и увидели друг – друга. Но выступление состоялось. Еще как состоялось.

Алексей вышел на край эстрады и осмотрел море людских голов.

— Раз! – сказал он в микрофон. 

— Аз-аз-аз-аз-аз. – отозвались динамики.

— Можно не любить автора этой песни.  Можно презирать ее исполнителей, — продолжал он. – Но не любить эту песню нельзя!

Они пели «Для меня нет тебя прекрасней», потом «Клен», «Восточную песню» и все, что подготовили и выстрадали на репетициях.

Публика ликовала и требовала еще.

В перерыве к эстраде подошел молодой парень и крикнул:

— Эй, любовь, как дела братан? – Подняв рукав сорочки, он продемонстрировал наколку на плече, которая гласила: «Не 

умирай любовь!»

***

Берущая за душу проза Леона Агулянского реалистична по форме и романтична по сути. Язык его удивительно точен и чист. Автора интересует лишь главное в жизни: любовь и ненависть, смысл жизни и смерть, память и забвение.

Михаил ВеллерПисатель

Проза Агулянского лаконична и содержательна. В небольшом объёме сконцентрирована увлекательная история, достойная романа. Стиль отточен. В наш электронный век будущее за такой прозой

Александр Галибин Народный артист России

«Дирижер».
Минский областной драматический театр (Молодечно)

Леон Агулянский «Дирижер» Минский областной драматический театр (Молодечно) Режиссер и исполнитель Валерий Анисенко Премьера состоялась 25.02.18 Уникальная история дирижера из Франции Миши Каца легла в

Читать полностью »

«Любовь.Собак@Точка.RU»
Театр «Матара». Израиль.

Леон Агулянский «Любовь.Собак@Точка.RU» Театр «Матара». Израиль Режиссер Геннадий Юсим Музыка Аркадия Хаславского На сцене: Ирма Мамиствалова и Геннадий Юсим Как ни покажется странным, сюжет этой

Читать полностью »
Здравствуйте, Леон.