НА ЧТО ЖАЛУЕМСЯ? Новогодняя комедия

Леон Агулянский — врач-уролог, писатель, драматург, член CП России и Союза русскоязычных писателей Израиля, член Гильдии драматургов России и Гильдии драматургов США, лауреат литературной премии им. А. П. Чехова (2009)

Сначала был написан рассказ «На что жалуемся?» (опубликован в книге Леон Агулянский «Решает мгновение»).

На основе рассказа — одноименная пьеса (см. в разделе «Пьесы»). Спектакль «Што балiць?» по этой пьесе был поставлен в Республиканском театре белорусской драматургии (Минск) режиссером Валерием Анисенко. Затем им же — в Национальном академическом драматическом театре им. Я.Коласа (Витебск). Существует законченный киносценарий этой комедии. Для более легкого восприятия публикую здесь расширенный синопсис и сам рассказ «На что жалуемся?». Если кто-либо заинтересуется сценарием, милости прошу: leonagulansky@gmail.com

ЛЕОН АГУЛЯНСКИЙ

«На что жалуемся?»

Расширенный синопсис

По одноименному  рассказу 

Леона Агулянского

leonagulansky@yahoo.com

Leon Agulansky

11/33 Kapah st. Rishon LeZion, Israel 75730

+972505425893

Действующие лица:

Степа – 40 лет, водитель машины «скорой помощи».

Коля Лосев – 30 лет, врач «скорой помощи».

Огурцова – 45-50 лет, пациентка.

Агатова – 40 лет, пациентка.

Пашутин – 50-60 лет, пациент.

Снегурочка – 25-30 лет.

Лаков – 40 лет, хозяин квартиры.

Жанна – 38 лет, хозяйка квартиры, его жена.

Ольга – 35-38 лет, подруга Коли.

Анастасия Заболоцкая – 60 лет, пациентка.

Костя – 40 лет, пациент, однокашник Степы;

Люда – 40 лет, жена Кости, однокашница Степы.

Юра – врач родильного отделения.

Катя, диспетчер станции «скорой помощи». 

Действие происходит в С.Петербурге или любом другом городе в новогоднюю ночь. 

Звучит песня «Суп с котом».

Утро. Коля Лосев спешит по двору родильного дома. Скользко. Ноги разъезжаются. Ступеньки крыльца припорошены снегом. Он поскальзывается на верхней ступени, но успевает ухватиться за ручку как раз открывшейся наружу двери. С трудом удерживается на ногах.

Коля заходит в регистратуру. Беседует с Юрой, однокашником, врачом родильного отделения. Тот в белом халате, на голове хирургический колпак. Хирургическая маска болтается на шее.

Юра сообщает, что у Ларисы, жены Коли, прекратились предродовые схватки. Она переведена в дородовое отделение для наблюдения. Получается, роды откладываются на некоторое время. Это хорошо, ведь на дворе 31.12.

Коля собирается посетить жену в дородовом. Юра категорически против – не положено, даже коллеге.

Коля смотрит на часы. Пора на смену, на станцию скорой помощи. От приглашения Юры заскочить к нему вечером на бокал шампанского отшучивается, нельзя мол. Прощается, уходит. 

Новый год северным ветром прислал снежные хлопья – побелить улицы спального района. Машина «скорой» притормозила и завернула во двор 16 станции.

Там смирившиеся с «приговором» водители стучат косточками домино по столу.

Степа, один из водителей, садится играть. Набирает себе косточек домино. Озябшие пальцы не гнутся. Ничего не получается. Степа в сердцах бросает домино на стол. Жалуется на злую судьбу. Вместо того, чтобы провести Новый год — ночная смена на станции.

Катя, диспетчер вызывает его по трансляции на выезд. Степе не хочется идти в замершую машину. Он препирается с Катей.

Звучат первые два куплета из песни «Песня Водилы»

Машина «скорой» едет по улице. Прохожие отворачиваются от ветра, спешат домой. Степа крутит баранку, переключает скорость. Жалуется, что снег не убран. Конечно, праздник ведь.

В диалоге с Колей выясняется, что оба вытянули жребий – работать в Новый год. Степе не везет в этом плане второй раз подряд. 

Степа «учит жизни» Колю, мол, зачем за копейки корячиться, доктора из себя строить. Одна работа с утра до утра. А жизнь с ее радостями проходит стороной.

Коля отшучивается, хотя многое из услышанного правда. Жалуется на чесночный запах изо рта водителя. В разговоре выясняется, что Коля прошлой ночью дежурил в больнице – на основном месте работы.

Степа продолжает свои рассуждения о радостях жизни, среди которых: водочка, селедочка, соленый огурчик и горячая картошечка.

Тут выясняется, что Коля, практически ничего не ел со вчерашнего дня.

Степа сочувствует. Кроме чая с булкой на станции ничего больше не светит. Он рассказывает пару смешных историй из своей жизни.

На заснеженных улицах единичные прохожие спешат домой. За кадром звучит песня «Суп с котом». Короткие отрывки показывают, как Коля измеряет давление и делает укол в вену больным, заполняет бланки, что-то объясняет. Уходя, прощается.

Ларису, беременную жену Коли, переводят в родильное отделение. У нее начались схватки. Пора рожать.

Стемнело. Новый год приближается. 

Коля докладывает по рации на станцию о выполненном вызове. Со станции сообщают: у него родился сын.

Колиному восторгу нет предела. Но надо спешить на очередной вызов к больному.

Быстро сменяющиеся кадры: пальцы, крутящие телефонный диск и нажимающие кнопки на телефонном аппарате; губы, говорящие в телефонную трубку; губы Кати, говорящие в микрофон; рука Кати, записывающая адрес в журнале; руки заполняющие чемоданчик врача пакетами и шприцами, захлопывающие и закрывающие его на замок.

Машина «скорой» едет по заснеженным улицам. Прохожие спешат домой. На лицах предвкушение домашнего праздника. Звучат фрагменты песни «Суп с котом».

Коля запрыгивает на свое сидение. Захлопывает дверцу. Бросает папку с документами под лобовое стекло.

Степа заявляет, что смена – сменой, но обмыть прибавление в семействе надо.

Коля покупает у водителя такси бутылку шампанского. По пути на очередной вызов выпивает почти залпом и засыпает.

Степе не удается разбудить доктора – идти на вызов.

Он надевает белый халат. Снимает с Коли стетоскоп. Вешает себе на шею. Вылезает из машины, захлопывает дверцу, идет на вызов к больному. Снег хрустит под ногами.

Степа в ужасе. В беседе с пациенткой, вместо привычных: болит, тошнит, зудит и т.д., он слышит нечто, описывающее жалобы, но звучащее очень смешно в буквальном понимании, вроде: «Часто бегаю, иногда не добегаю», «Меня гоняет», «печенье между ног».

Игра слов в диалоге получается очень смешной.

Щупать живот пациентке Степа отказывается, дабы «холодными руками не простудить кишки». В итоге «доктор» ставит диагноз: «Воспаление мочи», советует вытащить печенье, что между ног, и завтра в поликлинике сделать рентген мочи. 

Степа, окрыленный успехом, выходит из парадной, идет к машине, стоящей под фонарем, в свете которого проносятся снежные хлопья. Запрыгивает в кабину. В машине Коля спит, прислонившись мехом своей шапки к стеклу.

Степа вновь пытается разбудить Колю, но не очень-то старается. Хоть и страшно, но хочется на следующий вызов – к людям, которые ждут.

Степа вместо Коли докладывает на станцию о «сделанном» вызове. Якобы, тот потерял голос. Катя-диспетчер сообщает адрес очередного вызова.

Степа, не рассчитывая на ответ, интересуется у спящего Коли, берут ли врачи деньги с больных.

Внезапно у Коли наступает просветление. Он рассказывает историю о том, как старушка перед выпиской из отделения хотела сунуть конверт заведующему отделением. Тот увернулся, и тогда она поцеловала его в губы. На ее выпавшую челюсть наступила санитарка, выносящая судно. Судно вылетело на лестницу. В него угодил ногой инспектор санэпидстанции и проделал «слалом» до первого этажа.

Коля вновь погружается в сон.

Степа едет на очередной вызов. 

Звучит песня «Песня водилы». Виды новогоднего города: светящаяся елка, празднично оформленные витрины магазинов. Люди спешат по тротуару, толпятся на остановке.

Степа входит в комнату. На диване лежит Агатова.

Вновь жалобы пациентки звучат смешно в буквальном понимании: «в затылке набрикает», «в висках техкает», «перед глазами гулечки» и т.д. 

Женщина сама заявляет, что страдает повышенным давлением, ибо муж сбегает от нее не рыбалку.

Степа защищает рыбака, т.к. сам рыбак. Он волнуется и краснеет. Агатова измеряет Степе давление и дает рекомендации. Степа красочно рассказывает в прелестях рыбалки и особенно закуски под водочку. У пациентки разыгрывается аппетит. Она решается на  «измену» со Степой, пожарив и съев с ним за компанию мужнины макароны с колбасой.

Степа в кабине «скорой». Запускает двигатель. Коля продолжает спать. Степа связывается со станцией «Скорой». Там провожают Старый Новый год. Степа просит передышки, но получает очередной вызов. Едет.

Звучит мелодия из песни «Песня водилы». Вечер. Ветер успокоился. Снег валит сильнее. Машина «скорой» едет по улице.

Коля продолжает спать. Меховая шапка сползла ему на глаза. Степа крутит баранку. Снаружи слышится крик «Ура-а-а». Видно, как кто-то их группы молодых машет бутылкой шампанского ему вслед.

Степа смотрит на часы. Ровно полночь.

Пожилой интеллигентный мужчина накануне Нового года собирается в командировку. Жена провожает, целует, вручает ему чемоданчик. Вместо командировки человек идет в дом напротив, где проводит насколько дней с подругой. Пришло время вынести мусор перед праздником. Мужчина выходит с мусорным ведром, опорожняет его в контейнер. По привычке возвращается не к подруге, а домой, в халате и тапочках. В ходе семейной драмы жена надевает ему мусорное ведро на голову. Снять его уже не удается. 

На вызов является Степа. Переговоры с пациентом через ведро с помощью стетоскопа не удаются. Снять ведро силой, уперевшись ногами в плечи пациента – тоже. Степа заливает в ведро машинное масло, пробует расширить его домкратом. Без толку. Пациента подвешивают к потолку за ведро. Жестом гестаповца Степа выбивает табуретку из-под ног «висельника». Раскачиваются дрыгающиеся ноги пациента. Не помогает. Обессиленный Степа решает, что для того чтобы уменьшить голову, нужно уменьшить вес тела. Чтобы уменьшить вес он ставит пациенту большую клизму. И когда тому приспичило, зажимает ведро у себя между ног. Пациент освобождается со звуком пробки, вылетевшей из бутылки. 

С очередным пациентом, Пашутитиным, Степа легко находит общий язык. Проблемы заболевания они обсуждают, используя шоферские термины, типа: «мотор барахлит», «масло ест», «клапана стучат», «приспичит – не срабатывает тормоз» и т.д. 

Степа бредет к машине, хрустя подошвами по снегу.

Рядом тормозит легковуха. Из кабины выскакивает Снегурочка. 

Она трясет Степу за плечи, умоляет сходить с ней на последний вызов вместо Деда мороза, который «перебрал и дрыхнет».

И с этой ролью Степа справляется неплохо. Правда, дети давно спят. Родители «вдетые». Степе со Снегурочкой приходится не только выпить с хозяевами квартиры, Лаковым и его супругой, Жанной, но еще и спеть хором (поют песню «Ой, да ты»). При этом Степа чувствует себя неловко, ибо вжился в роль доктора.

Братки отмечают в сауне. Девочки побоку, ибо речь зашла об охоте. Выясняют, кто лучше стреляет. Один предлагает на спор с двадцати шагов попасть дуплетом ему в голую задницу. Лучший стрелок вызывается. «Мишень» предварительно вытаскивает картечь из патронов, превращает их в холостые, заряжает ружье. Стрелок освежается, чтобы сосредоточиться. Вся компания вываливает наружу. «Мишень» отсчитал 20 шагов, изготовился. Стрелок, увидев надпись картечь, сжалился и заменил на мелкую дробь. Выстрел. Испуганные вороны взмывают с деревьев в небо.

На этот вызов является Степа. Пытается применить шоферскую смекалку. Использует магнит, пытается отсосать дробины шприцом. Замечает промелькнувшую в сауне девицу в неглиже. Он смотрит на хозяина сауны, тот понимающе кивает. В итоге девица выплевывает дробины в бокал. Братки хором считают и кричат ура. 

Степа получает очередной вызов по рации. Он устал. Оказывается, работа врача тяжелее, чем крутить баранку. Катя-диспетчер отказывается дать передышку. Они обмениваются колкостями.

Звучит вступление к песне «Снова плюс». 

Машина скорой едет по пустой улице. Снег валит крупными хлопьями. Светофоры на перекрестках светятся мигающим желтым.

Степа перед квартирной дверью. Нажимает на кнопку звонка. Сигнала не слышно. Он толкает дверь. Она открыта. Шагает внутрь. В коридоре слабый свет. Идет дальше, входит в комнату. Там почти полная темнота. 

Женский голос тихо отзывается из глубины комнаты.

Степа зажмуривается от внезапно зажженного света. На тахте лежит Ольга, на ней, кроме шапочки Снегурочки, нет ничего.

Она в ожидании своего любовника-Коли сделала ложный вызов, не впервые. 

В разговоре Степа сообщает о прибавлении в семействе Коли в новогоднюю ночь. Ольга потрясена. Она на грани истерики. Но сдерживается. Угощает Степу кофе. Немного рассказывает об их отношениях с Колей, о своих обманутых надеждах.

Степа и Ольга курят молча. Каждый думает о своем.

Звучит песня «Рецепт на счастье» (первые четыре куплета)

Степа собирается уходить. Ольга предлагает ему изменить жене с ней. Так и не понятно, в шутку или всерьез. 

Отказ Степы аргументирован серьезно, но в буквальном понимании звучит смешно: «У меня мягкий… характер».

Степа выходит в ночь. Ветер стих. Мороз отпустил. Но снег еще легок и пушист. Его можно легко сдувать со скамьи во дворе и с лобового стекла машины.

Звучит продолжение песни «Рецепт на счастье».

Катя-диспетчер грозит расправой. Коля всегда надолго задерживается на вызове по этому адресу. Передает очередной вызов.

Звучит песня «Снова плюс».

Машина «скорой» едет по заснеженной дороге. Город спит после встречи Нового года. Только им, Коле со Степой, надо дотянуть до утра. Снег продолжает валить. На запорошенной улице угадываются следы от единичных машин. Коля периодически открывает глаза. Бурчит, что-то невнятное и вновь отключался, уронив голову на грудь. Вдруг, очнувшись, пытается объяснить Степе: необходимо срочно справить малую нужду. Язык заплетается. Степа воспринимает речь доктора как латынь, он возмущен. Степа не без труда понимает, в чем проблема. Останавливает машину. Вытаскивает доктора наружу. Тот падает, распластывается на Степе, совершая сексуальные движения. Степа вырывается из объятий товарища, заявляя, что он «не ортопедик и не мудельер какой-нибудь». 

Коля стонет. Катается в снегу, зажав руки между ног.

Степа поднимает Колю на ноги. С трудом расстегивает молнию на его ширинке. Победно взмахивает кулаком, как футболист, забивший гол, и кричит: «Есть!». В ответ на замечание Коли: «Не есть, а йес!», показывает место, где можно справить нужду и говорит: «Сси, сеньор».

Снова дорога. Еще темно. Коля дремлет в машине «Скорой» со счастливой улыбкой на лице.

Степа приводит доктора в приемный покой роддома, где находится Колина жена, Лариса, с ребенком. Уговаривает знакомую медсестру оставить Колю, привести в порядок: капельница, промывание желудка и т.д. Та с трудом, но соглашается. Степа едет на очередной вызов. Колю без всякого лечения кладут в послеродовое отделение рядом с женой. Лариса не узнает мужа, пинает его, чтобы не храпел.

Катя сообщает Степе по рации, что были звонки на станцию. Люди говорят: не впервые «неотложку» вызываем. Но чтобы такой душевный доктор, сердешный, это впервые. Поговорит — все болезни как рукой снимает. Только, интересуются: почему у доктора руки бензином пахнут.

Степа в ужасе. На следующем вызове, вероятно, придется принимать роды. «Отошли воды» он понимает по-своему. По дороге на вызов он просит Катю-диспетчера напомнить основные этапы приема родов. Та отвечает: «Скажешь: снимай трусы, ложись на спину, разводи ноги. Как головка прорежется, вытаскивай».

По дороге Степа повторяет этапы, боится забыть. 

Роженица — в доме, поставленном на снос. Там расположился цыганский табор. Увидев пожилую цыганку с большим животом, он командует: «Снимай трусы, ложись на спину, ноги разводи…» Та, сверкнув глазами по сторонам, кивает и тащит Степу уединиться. Оказывается, что на животе у нее вьетнамский текстиль. Настоящая роженица уже уехала в роддом на такси.

Очередной вызов. Дверь открывает Заболоцкая, сухощавая старушка в длинном теплом халате.

Степа приземляется в кресло и понимает, что рискует задремать. Глаза слипаются. В борьбе со сном он проигрывает. Закрывает глаза. Роняет голову на грудь. Потом вздрагивает, будто нажимая ногами на тормоз и сцепление, кричит: «Куда под желтый, сука!» Встрепенувшись, открывает папку с документами. Интересуется жалобами.

Заболоцкая — вдова композитора. Сама сочиняет музыку. Решила вызвать врача-интеллигентного человека – показать очередное творение, только-что завершенное. Вынуждает Степу прослушать кантату. Исполняет ее на фортепьяно. 

В воображении Степы возникает картина. Он сражает Заболоцкую ударом головы. Следующее видение: Суд. Прокурор заявляет: «… с отбыванием срока в исправительно-трудовой колонии!». 

Степа пытается прервать ее. Просит телефон – вызвать спецбригаду. Но тщетно. С выражением лица, будто ему больно или вот-вот заплачет, начинает молиться шепотом, глядя в потолок.

Заболоцкая объявляет Степу первым слушателем ее шедевра. Сжав костлявый кулачок, встряхивает им в воздухе. Степа подпрыгивает в кресле, будто старуха стиснула его вспотевшие за дежурство принадлежности.

Заболоцкая продолжает бить по клавишам. Степа сжимает виски, потом мотает головой, начинает плакать. В его воображении возникает видение: он хватает Заболоцкую за холку и бьет носом по клавишам, пока ее руки не повисают как плети. Следующее видение: суд. Прокурор в мантии и парике объявляет: освободить из зала суда! Трижды ударяет деревянным молотком по круглой дощечке. С рук Степы снимают наручники. Он встает, приветствует аплодирующую публику. Ему через плечо надевают ленту с надписью: «За заслуги перед человечеством» 

Степе удается прервать исполнение кантаты. Дескать, «финал дослушаю в физгармонии с оркестром». Но Заболоцкая не отпускает его. Становится агрессивной. Требует, чтобы «интеллигентный человек» высказался об услышанном. Степа высказывается. Получается смешная игра слов.

Заболоцкая рыдает от счастья, облокотившись на инструмент. Степе неловко оставить женщину в таком состоянии.

Он подходит к роялю. Пауза затягивается. Чтобы заполнить ее, Степа вставляет стетоскоп в уши и прикладывает к роялю. Знаком просит озвучить. Заболоцкая ударяет по клавишам. Степа вздрагивает, крикнув: «Ой, бля!»

Диалог с игрой слов продолжается. Музыкальные термины Степа воспринимает по-своему: «соль (клавиша)западает т.к. на нее просыпали соль», «форте – фортит, не фортит», «пьяно – пьяный» и т.д. Вопрос Заболоцкой о стаккато звучит для него как предложение остаканиться, а легато – переспать.

Степа шагает к машине. Звучит проигрыш из песни «Снова плюс».

По рации в машине он получает очередной вызов. Едет.

В послеродовом отделении на большой каталке развозят младенцев, раздают мамашам – кормить. У койки, где дрыхнет Коля, санитарки возмущаются: «Неужели нормальных мужиков нет, угораздило же…» Другая замечает: «В темноте не разобралась небось, распущенность». Коле вручают младенца-негра.

Подвыпивший молодой человек решил поехать к милой на мотоцикле. Чтобы теплее, надевает куртку молнией назад. Надевает шлем. Садится на мотоцикл. Едет.

По дороге на очередной вызов Степа видит, как мотоциклист теряет управление, падает, скользит. Степа пытается повернуть голову со шлемом в правильное положение. Но мотоциклист приходит в себя, посылает «Доктора». Степа понимает, что очень устал.

На очередном вызове муж утверждает, что жена сошла с ума. Ей мерещится снежный человек на балконе. А балкон он сам заклеил на зиму. Открыть непросто. Степа, взглянув на «сумасшедшую», понимает, в чем дело. Он ставит мужу успокаивающую клизму. Пока тот в туалете, вытаскивает с балкона огромного голого волосатого и бородатого мужика, покрытого инеем.

Очередной вызов тоже психиатрический. В отделении милиции — псих, который на кладбище ел трупятину. Оказывается, это приезжий из Якутии. У могилки выпил, помянул, олениной закусил. Тут отделение приводят громилу. Он вдруг легко расправляется с сопровождающими, оглушает их. Устремляется на Степу. Тот ошарашивает его вопросом: «В детстве писались по ночам и занимались онанизмом?» Тот смущается и становится шелковым.

Мужчина приводит женщину в гараж (металлическую коробку). Заниматься любовью холодно. Он отлучается домой (напротив) за бутылкой. Ее закрывает в гараже на пять минут. Дома – телефоны, потом друзья, потом «по чуть-чуть», потом усугубить и т.д.

Мужик просыпается в ужасе. Звонит в скорую.

Приезжает Степа. Вместе они открывают гараж. Дамочка от скуки и обиды запустила дрель и насверлила отверстий в корпусе новенькой машины, через каждые 2 см.

По дороге на очередной вызов спускает колесо. Степа собирается менять. Прохожий вызывается помочь, дескать: «Доктор, не пачкай руки, тебе еще сердце пересаживать». Предлагает поменять колесо. Степа наблюдает за работой дилетанта, матерится про себя, но от роли врача с чистыми руками не отказывается.

Очередной вызов – вывих нижней челюсти. Катя-диспетчер инструктирует: надо засунуть большие пальцы в рот пациенту, надавить на последние зубы. Пальцы чем-то обмотать, чтобы не пораниться и чтобы не откусили. 

Огромные черные пальцы Степы и так не лезут в рот. С намотанными на них тряпками – тем более. При очередной попытке пациент инстинктивно ударяет его коленкой в пах. Степа сгибается, резко разгибается, при этом ударом головы вправляет челюсть пациенту.

В послеродовом отделении собирают младенцев после кормления. У Коли забирают младенца-негра. Тот орет – голодный. Санитарка укоризненно заявляет: «Молока нет у тебя, не удивительно». Коля отвечает во сне, что молоко есть, но папа его выпивает перед сном. Ничего не остается.

Молодой врач осматривает спящего Колю. Поднимает одеяло, качает головой.

Докладывает по телефону Юре – ответственному дежурному врачу: роженицу, что с черным ребенком, нужно взять в кресло – осмотреть. Похоже, у нее не отошла плацента, т.к. пуповина с плацентой торчат наружу. И вообще, она так быстро родила, что ее не успели даже побрить.

Крановщик, затащил к себе в кабинку большую канистру – справлять малую нужду. Канистра служила долго. Но пришло время ее опорожнить. В решительный момент она вырывается из рук. Под краном как раз расположились строители-гастрбайтеры – перекусить. Канистра с мочой обрушивается сверху и разрывается как авиабомба. С тех пор, вот уже десять часов, гастрбайтеры берут крановщика штурмом. Но подходы к крану, политые мочой, превратились в каток. Новый год, а они не успокаиваются. Желание расправиться с крановщиком слишком велико. Прораб вызывал милицию – послали. Пришлось – «скорую». 

Степа быстро оценивает ситуацию. Собирает атакующих, встает на машину «скорой», как Ленин на броневик. Проводит короткий митинг. Объясняет, что для русского человека – просидеть на кране весь Новый год – хуже казни. Убеждает их разойтись. Они не соглашаются. Тогда он решает подкупить их «жидкой виагрой» — новейшим средством для повышения мужской гордости. Разливает всем слабительного в мензурки. Они пьют. Вскоре толпа рассасывается. 

Степе тоже непросто преодолеть ледяную горку на подходе к крану. Но он справляется. Крановщик спасен, правда, слабительное ему не нужно.

Спящего Колю осматривают в гинекологическом кресле. Юра, снимая перчатки, объясняет молодому врачу, что речь идет о тяжелой форме гермафродитизма. А вообще, все так отечно, завтра посмотрим. Но сначала пусть побреют, прямо сейчас. Коля остается в кресле. Водвыпившая санитарка приходит с бритвенным набором. Начинает брить. По ходу процедуры ее глаза вылезают из орбит. Она плачет и признается Юре, что допилась до белой горячки: кожаные змеи мерещатся.

На очередном вызове пациент подавился оливкой. Задыхается. Степа приносит кислородный баллон. Но он пуст. Жена пациента причитает, что раньше были кислородные подушки, больше толку. Степа выходит на лестницу. Надувает воздушный шарик своим чесночным духом. Выпускает из него воздух в рот пациенту. Пациент начинает кашлять. Оливка вылетает и приземляется обратно в бокал мартини.

В послеродовом отделении Лариса открывает глаза. Ее разбудил храп Коли. Она запускает в него тапком и кричит, чтобы повернулся на бок. Тот поворачивается. Лариса узнает мужа. Не верит своим глазам. Бежит на пост медсестры. Там никого. Ломится в ординаторскую. Там медсестра в объятиях Юры – ответственного дежурного. Она сообщает о муже в койке рядом. Юра успокаивает ее. Сестре дает указание зафиксировать. Санитарки фиксируют Ларису. Вкалывают ей успокаивающего.

Юра звонит в приемный покой. Просит вызвать психиатрическую бригаду, т.к. у роженицы послеродовый психоз.

Медсестра приемного извиняется, что не сообщила вовремя: мать черного ребенка сбежала из роддома. Ее забрал китаец на Мерседесе. Юра сообщает, что совсем недавно ее осматривал в кресле и велел побрить.

Степе по рации сообщают, что им вместо психбригады нужно забрать больную из роддома, доставить в психиатрию. Степа уже слишком устал, чтобы спорить. Едет. В палате он забирает Ларису. Ее руки связаны. Рот завязан, чтобы не кусалась. Взглянув на полулежащего Колю, кормящего негритенка из рожка, он матерится про себя. Колю не узнает. По пути Степа встречает знакомую медсестру, справляется о состоянии Коли и когда его можно будет забрать. Та отвечает, что занята. Искать его по отделениям сейчас не будет. Утром.

Степа достает пачку с последней сигаретой в ней. Закуривает. Запускает двигатель. Трогается с места.

Отдаленно звучит песня «Ой, да ты…»

В психбольнице, пользуясь праздничной обстановкой, больные подняли восстание. Связали или обезвредили персонал. Провозгласили в здании свою республику.

Степе, доставившему Ларису в дурдом, представитель революционного комитета в госпитализации отказывает. Заявляет, что хватит прятать в застенки психиатрии здоровых людей. Степа везет Ларису обратно в роддом. Развязывает ей рот. Узнает от нее, что увидела мужа на соседней койке. Вводит ее в курс дела.

Лариса предлагает сообщить на станцию, что Коле стало плохо по пути на вызов. Пришлось положить его в роддом, ближайшее медучреждение. Понимая, что его отзовут на станцию, Степа не спешит воспользоваться советом. Ему хочется еще немного побыть врачом.

Последний вызов. Дверь открывает Люда с красными от бессонной ночи глазами. Тушь поплыла с ресниц, придав ее лицу грустное выражение. 

Войдя в комнату, Степа щурится от яркого света. На диване (кровати) – Костя.

Степа вглядывается в лицо пациента. Узнает в нем однокашника, Костю. Его жена, Люда, тоже из их класса. Завязывается беседа о жизни, молодости, что прошла слишком быстро, о том чего достигли, чего — нет. Костя представляется кинооператором, Степе представляться не надо. Оба с гордостью рассказывают в любимой профессии. Это звучит смешно и немного грустно. 

Люда, прежде чем закрыть дверь за Степой, сообщает, что Костя – вахтером на киностудии.

Прошла неделя. Из дверей роддома выходит Лариса с сыном на руках и Коля с черным ребенком на руках.

Степа звонит в дверь. Открывает Ольга, любовница Коли. Они молча смотрят друг другу в глаза. Наконец Степа говорит: «Здравствуй, это я». 

Звучит песня «Суп с котом»

Конец.

К фильму написаны оригинальные песни:

«Суп с котом»

«Рецепт на счастье»

«Снова плюс»

«Песня водилы»

«Ой, да ты» 

Музыка Аркадия Хаславского, слова Леона Агулянского

Леон Агулянский

На что жалуемся?

Рассказ

Коля не любил работать со Степой. Болтун, толстяк, нос картошкой, короткие пальчики, рыжие кучерявые волосы, одно слово: клоун. Не успеет ключ из зажигания вытащить, бежит в домино резаться с шоферами. Диспетчер зовет его по трансляции на очередной выезд. А он не слышит или делает вид, что глухой. Сидит, козла забивает и рад.

Сам Коля загремел на скорую после института. Мечтал в хирурги – сердце оперировать. Даже когда хоккей смотрел по телевизору, хирургические узлы завязывал – пальцы тренировал. На распределении огласили приговор: «Горздравотдел». Подошел к столику, где это слово на табличке написано. Там говорят:

— Городская станция «скорой помощи». Вот направление. Завтра явиться для оформления.

— Какая «скорая»? Я в хирургию… – возмутился Коля. 

— Отработайте пять лет по распределению. А дальше хоть в хирургию, хоть в русский народный хор. – ответили ему.

— Как я могу попасть в хирургию сейчас, не через пять лет?

Молодой человек с сальными волосами заглянул в списки. – Хирурги нам не нужны. Можете отказаться. Но потеряете ленинградскую прописку. Якутия или Дальний Восток вас устроит?

Оформился на «скорую». Прописку сохранил. Годы полетели. Перейти в хирургию все не получалось. Да и нелегко все с нуля, когда уже пять лет отпахал.

Со Степой приходилось ездить много раз. За смену он выкуривал две пачки. Часов в пять утра начинал стрелять сигареты и останавливать таксистов купить еще.

На станции его любили и почитали за героя. Тому причиной – история, случившаяся пару лет назад. 

Однажды зимой Степан работал с Леной, начинающим врачом. Ехали в три часа ночи по Гражданскому проспекту. На проезжей части увидели лежащего человека и троих мужчин, истерически голосующих. 

Тормознули. Лежащий вскочил и отряхнулся. Двое стали вытаскивать Степу наружу. Он сопротивлялся. Схлопотал пару раз в челюсть, но не сдавался. Тем временем с другой стороны вытащили за волосы Лену. Опрокинули на землю и начали душить. Улучшив момент, Степа вытащил монтировку из-под сиденья и выпрыгнул наружу. Он торопился сделать максимум, пока не сбили с ног, пока не отключили. Целился и бил наверняка, чувствуя, как хрустят носы, челюсти и скулы хулиганов под инструментом. Не прошло и минуты, четверо бандитов лежали вокруг машины. Доктор рыдала, стоя на коленях, закрыв лицо руками.

Степа включил рацию… Две машины со станции прибыли раньше милиции.

Оказалось, четверо подвыпивших молодцов искали наркотики. Заодно хотели позабавиться с докторшей. Двое были в розыске. Всем четверым  Степа переломал кости лица и изменил внешность так, что новые фотографии в судебном деле уже не соответствовали старым.

По требованию мужа Лена ушла со «скорой». А Степан продолжал крутить баранку, получая 330 рублей в месяц в отличие от 125, что платили врачу за те же часы работы.

Было тридцать первое декабря. Новый год северным ветром прислал снежные хлопья – побелить улицы спального района. 

Коле всегда не везло с лотереей. Вот и теперь вытащил бумажку с надписью: «Дежурство в Новый год». Не особенно расстроился, ибо два дня назад отправил жену в роддом с преждевременными схватками. Боли прошли. Но Ларису оставили понаблюдать.

Степа курил сигарету за сигаретой, проклиная жестокую судьбу. Вместо того чтобы душой отойти да водочкой отогреться на даче, с утречка потягать окушков на озере, катайся весь праздник по заснеженным улицам.

На станции смирившиеся с «приговором» водители стучали косточками домино по столу. Степан думал присоединиться, но осточертевший за много лет голос диспетчера объявил: «Семнадцтыя-а-а – на выэзд».

— Катя, не трынди! Иду я! Иду! – крикнул Степа в сторону диспетчерской.

— Водитель семнадцатой, срочно на выезд! Время пошло! – прогремело по трансляции. — Погоди, Степан Андреич, я до тебя доберусь!

— Я второй год до тебя добираюсь. – Степа побрел к машине. — Но тебе врачей подавай. Дура. Что с них возьмешь-то. Ни поговорить, ни выпить. То они в больнице устали, то у них разлад в семье, то зарплата не устраивает. Интеллигенция. Тьфу! Мало платят, садись за баранку – делом займись! – он хлопнул по спине Колю, притаптывающего на морозе около машины. — Чего не садишься, Коль? Давай! Поехали! Тебя больные ждут.

На выезде со станции машину немного занесло. Степа умелым маневром вырулил, не тормозя. 

— Науки, тридцать пять. Вход со двора. — Коля бросил папку с бланками под лобовое стекло.

— Во дворе, небось, снегу навалило. Убирать некому. Все за праздничным столом. – Степа вздохнул. — Только мы в новогоднюю ночь… Как идиоты, ей-богу!

— Ладно тебе! Все жребий тянули. Не повезло.

— Мне не везет второй год подряд! Вместо того чтобы на даче… — он махнул рукой. — Катайся по заснеженным улицам. Все гуляют. Ты один трезвый, как дурак. Еще твою кислую рожу всю ночь наблюдать. Чего стряслось-то? Жена не дала?

— Жена в роддоме на сохранении. Прошлой ночью в больнице дежурил…

— Да-а-а. — Степа покачал головой. — В больнице, конечно, никто не да-а-аст… если не попросишь.

— В больнице некогда…

— Теперь это называется «некогда».

— Как маятник: приемный – отделение, отделение – приемный.

— Вперед – назад, туда – обратно. – Степа показал, как умеет двигать тазом.

— Ага. Меня. Всю ночь.

— Заплачу сейчас.

— Что ты понимаешь?! – Коля уставился в окно. 

— Это ты ни хрена не понимаешь! Интеллигенты! Учились, молодость просрали. Теперь за копейки корячитесь.

— Призвание. – Коля улыбнулся.

— В свободное время, небось, книжки читаете да в театры бегаете.

— Бывает.

— Себя изводите. Жизни не видите. Вот ты знаешь, что такое: придти утром на озеро? Лунку просверлить. Сесть. Забросить снасть и почувствовать, как окунь потянет на глубине. А с мороза – горячей картошечки с чесноком под водочку.

— Слушай. – Коля поморщился. — Со вчерашнего вечера ни крошки во рту. 

— Теперь уже подхарчиться негде. Ладно. На станции чаю напьешься. Слышь, доктор, я у Катьки большую ампулу выпросил для тещи. Давление у нее. Самую большую… Как это?

— Магнезия.

— Во-во. От давления ведь, правда?

— Только колоть надо в ягодицу.

— Мне еще ее голой задницы не хватало. Хотя уколоть бы ее надо, только не шприцем, а шпагой. Поскольку ни шприца, ни шпаги не оказалось, накапал ей в рюмку. Выпила. 

— Ты не понял. От давления магнезию надо колоть.

— А если выпить?

— Слабительное.

— Нормально! – Степа мечтательно улыбнулся. — Знал бы, снотворного бы добавил.

— Кстати о поносах. – Коля поднял палец.

— Наш район вышел в передовые?

— Что там за история была на прошлой неделе?

— Можно сказать, не история, а история болезни. Ехали ночью по Лесному. Четверо пьяных молодцов тормознули нас. 

— Везет тебе на приключения.

— Ну. Боковое стекло разбили. Мне по челюсти. Хулиганье! Я — под сиденье за монтировкой. А ее сменщик, видать, на дачу утащил…

— И что?

— Инструмента нет. Я их — диагнозом. «В машине, — кричу, — больной со смертельной формой поноса! Весь салон обгадил. Даже запах опасен для жизни!» Они ноздрями потянули и врассыпную.

— А запах был?

— Я подсуетился.

— Это ты мастер.

— Организм такой.

— Шел бы на трактор.

— Поговорить не с кем. Скучно. Ишь, снег-то валит и валит. Через пару часов во двор будет не заехать. Ножками пойдешь по сугробам.

— Прорвемся. – Коля вздохнул. — Врачом — это тебе не баранку крутить.

Степа замолчал. Из-за выпяченной нижней губы сигарета торчала вверх. На станции знали: это симптом плохого настроения. Лучше держаться  от рыжего подальше.

— Бросай курить. – Увидев на доме табличку с номером тридцать пять, Коля потянулся назад за чемоданчиком.

— Бросил однажды. Через неделю пузо в штаны не влезало. – Степа остановил машину недалеко от парадной и заглушил мотор.

Доктор вернулся через полчаса. Крякнув, запрыгнул на переднее сиденье.

— Ну, что? – Степа всегда интересовался диагнозом после вызова.

— Давление. – Коля щелкнул гашеткой рации. – Шестнадцатая? С Науки, тридцать пять. Гипертонический криз. На месте. Что?! – он аж подпрыгнул на сиденье. – Шутишь?! Не может быть! Рано же еще! Сколько? Три двести? Нормально! Хорошо! Спасибо, Кать! – он бросил трубку на место и шлепнул водителя по плечу. – Степа! Сте-е-епа! У меня родился сын! Сын, ты понимаешь?! Подарок на Новый год. – Коля приоткрыл дверцу, высунулся наружу и закричал: — Ура-а-а!

— Чего безобразничаете? – сгорбленная старушка шла мелкими шагами, боясь поскользнуться. – Еще «скорая помощь» называется. Люди ждут, а они тут под окнами разорались.

— Степа, я на радостях позабыл очередной вызов записать. – Коля захлопнул дверцу. 

— Звони, – Степа кивнул в сторону рации.

Сделали еще несколько вызовов. Не заметили, как стемнело. Машин на улицах поубавилось. Прохожих тоже. Рассчитывали, что население займется накрыванием на стол. Хотя бы до утра забудет, что достаточно повернуть диск телефона, набрав «03», и доктор явится, даже в мороз и пургу. Но телефонные диски крутились по всему району. Немало граждан вместо звонка другу или родственникам набирали именно «03». 

По дороге на очередной вызов Коля махнул из кабины таксисту, припарковавшемуся у автобусной остановки, и показал знаменитый жест с оттопыренным большим пальцем и мизинцем. Теперь на языке жестов это «мобильный телефон». Но когда-то на всей территории СССР значение было одно: бутылка, или «пузырь».

Таксист высунул из окошка бутылку пшеничной.

— Не-е-ет! – Коля помотал головой. – Пш-ш-ш-ш-ш. – он показал, как пена вырывается из бутылки шампанского.

Пш-ш-ш-ш всего за десять рублей перекочевало в кабину «скорой».

— Пей один. Мысленно с тобой. – Степа вздохнул. — Эх, пропащая жизнь. Один день в году и то…

— Завтра напьешься. – Коля ловко откупорил бутылку, не разлив ни капли.

— Завтра не пить, поправляться надо.

— Ну, за прибавление семейства! – Коля отпил треть бутылки из горлышка и зажмурился.

— Что, прокисло?

— Я вообще-то не любитель. – Коля похлопал ладонью по надписи «Советское шампанское».

— Не любитель — значит, профессионал. – Степа запустил двигатель. – Давай на следующий вызов покатим. – Он остановился на перекрестке. – Ты пей, а я тебе пока анекдот расскажу, по теме. Слушай. 

Пошел Василий Иваныч в школу. Домашнее задание получил – написать сочинение на тему: «Как я провел выходные». Написал. Принес. Учительница вызвала: читай. Читает:

— «Проснулись. Дотянули до десяти. Отстояли с Петькой очередь в гастроном. Взяли портвейна бутылку и…»

— Нет, нет, нет, — кричит учительница. Это не годится. Так нельзя.

— Но так мы провели выходной. – отвечает Василий Иваныч.

— Это понятно. Напишите в иносказательной форме. Чтобы не явно, а намеком, обиняками, значит.

Всю ночь Василий Иваныч корпел над сочинением. Утром приносит. Читает:

— «Проснулись с Петькой. Еле дождались, когда книжный магазин откроется. Очередь длинную отстояли. Купили две книги. Зашли в ближайшую парадную и сразу прочитали. Показалось мало. Пошли, купили еще две газеты. Прочитали до последней строчки прямо у киоска. Ветер, холодно. А настроение хорошее. Душа еще знаний требует. Хорошо, у киоска ребята знакомые очутились. Дали одну книжонку дочитать. Неплохая. Оттуда пошли на рыбалку. Петька место прикормил. Поймали таких жирных рыбин, что до сих пор крючки чистим».

Степа расхохотался, довольный собой.  И тут заметил, что Коля допил всю бутылку и дрыхнет, уронив голову на грудь.

Ни крошки во рту с начала смены. – подумал он, — неудивительно. Не наблевал бы в кабине. Убирай потом за ним.

На следующий вызов доехали быстро. Степан потрепал доктора за плечо. Поправил меховую шапку у него на голове.

— Эй, Коля, доктор! Докторевич! Докторидзе! Докторенко! Докторюга! Просыпайся, давай. Квартира двести восемьдесят пять, шестой этаж. – Он шлепнул папкой с документами по голове доктора. — Лифт должен быть. Ну!

Доктор глубоко вздохнул, пожевал губами, поднял брови, очевидно пытаясь открыть глаза, и снова обмяк, громко засопев.

Так. Чего делать будем? – Степа обнял баранку автомобиля. – Скандал на весь район. С работы полетит. И че? На другую станцию пойдет. Все равно неприятно. В личном деле накалякают. Не посмотрят, что ребенок родился… Ладно. Когда Лену от хулиганов прикрывал, страшнее было. Пойду. – Он надел запасной, некогда белый халат. Снял с доктора и повесил на шею стетоскоп. – Если узнают, все равно никто не поверит. – думал он, выходя из машины с чемоданчиком врача в руке.

Лифт не работал. Пришлось переть на шестой этаж. Тяжело дыша, Степа подошел к нужной двери и позвонил в звонок.

Дверь отворилась. 

— Мама, это доктор! – крикнула располневшая девица вглубь квартиры. – Заходите. Пальто вешайте. – Сюда, пожалуйста.

В доме пахло свежим оливье, маринованными огурцами и жареной картошкой. Проходя по коридору, боковым зрением Степа увидел празднично накрытый столик в кухне. В дальней комнате на полутораспальной кровати лежала интересная женщина средних лет.

— Здравствуйте. – сказал Степа сквозь одышку. – Лифт у вас не работает.

— Да. Извините, доктор, все никак не починят. Дотянули до праздника. Теперь ищи их, свищи. Садитесь, пожалуйста. Вот стул.

— На что жалуемся? – Стёпа нахмурил брови и пробормотал чуть слышно: 

— Болит, тошнит, рвет, дерет, нос, понос, зудит… пи… пи… пройдет. – он присел, поставив чемоданчик на колени. Пытался вспомнить все медицинские термины. Но ничего, кроме «гипертонический криз», не шло на ум.

— Часто бегаю. Иногда не добегаю.

Степа почувствовал неладное. Эта жалоба не подходила к привычному шаблону: болит, тошнит, рвет, печет, щемит, ломит.

— Зачем бегаете? Я вот бегать не могу. Задыхаюсь. Лишний вес. – он похлопал себя по животу.

— Никуда не годится, доктор. Надо худеть. Я вам диету хорошую порекомендую. А я бегаю. Как же не бегать, если гоняет?

— Кто гоняет? – Степа посмотрел по сторонам.

— Я разведена. – Она вздохнула. – Меня уже давно никто не гоняет.

— Не пойму я вас. – Степа пожалел, что влез в чужую шкуру. – Так гоняет или не гоняет? 

— Конечно, гоняет.

— Кто?

— Не кто, а что.

— Что? 

— Моча. 

— Моча это к некрологу. Я больше по поносам специалист. Давно это у вас? – Степа раскрыл прозрачную папку с бланками.

— Два дня.

— Два дня это ерунда. У меня тещу по квартире двадцать лет гоняет. Как такси перед глазами: туда – сюда, туда – сюда. 

— Разменяйтесь.

— Она все надеется, что меня в «скорой» КАМАЗ заплющит. А я, что у нее бензин кончится.

— Живете с надеждой.

— Разве это жизнь с ней. У Надежды, Надьки моей, то голова болит, то живот. Все завтра да отстань! Одно расстройство.

— Не так поняли. Я имела в виду: «Надежда умирает последней».

— Не-е-ет. Последней из всех нас умрет тёща! Почему раньше к врачу не пошли? Нового Года ждали?

— Думала, пройдет. Не проходит. Печенье между ног…

— Так, вытащите его. И все дела! 

— Печенье, в смысле, печет. Когда мочусь, здорово трусит, и ноги покрываются цыпками. Как захочется на двор, психически кричу. Иду. Промежуточность горит, прям до потери сознательности. А с мочой выходит порошочек.

Степан с облегчением вздохнул. Предварительный диагноз «воспаление мочи» замаячил на горизонте.

— Тут Новый год, как раз, на носу. – продолжала пациентка. — Решила не оттягивать. 

— Оттягивать вредно. – Степа внимательно посмотрел на ее нос. — Вот Гитлер в казематах Берлина оттягивал свой конец. И что из этого вышло? Степа усмехнулся. 

— Врачи, ведь, тоже люди. – пациентка улыбнулась. — Могут выпивши оказаться. Так что лучше до Нового года. Вы на меня не сердитесь?

— Нет… Нет у меня таблеток. Слабительное только. Укол делать не будем. Так ведь?

— Не знаю. – она пожала плечами.

— Много пить. Ничего острого. Никаких спиртных напитков. Теплую грелку между ног. Все. В понедельник к участковому врачу номерок возьмите, – он захлопнул папку.

— Так что, и живот не посмотрите? – она откинула одеяло.

— Нет, нет! Что вы?! – испугался Степан и понял, что поспешил. 

Пощупать живот интересной нестарой женщины вот так просто? Почему бы нет?

— Да, понимаю. Врачебный опыт. Диагноз ясен без осмотра.

— Руки холодные с мороза. Могу вам кишки простудить. 

— Говорят, скоро диагнозы будут на расстоянии ставить.

— Врачам не придется ездить по домам.

— Жаль.

— С грелкой между ног поосторожнее.

— Что это значит?

— Чтобы не лопнула или не протекла. Знаете, у нас один сильный обжог получил. Жена ацетон в туалет вылила. А он сел, папиросу выкурил и — в унитаз. Фейерверк, пёки на коки себе устроил.

— Ужас какой! Мне даже на двор расхотелось. И рези прошли.

— Видите, уже хорошо.

— Вы такой душевный. 

— Я не психиатр, я… я тороплевт. Тороплюсь я. 

— Поговорите со мной. Отогрейтесь. Танюша, — крикнула она в коридор, — чайку поставь. Здорово как рассказываете. Коротко, а сколько информации. Сразу видно: «скорая помощь». Мне, действительно, лучше.

— Я пойду. Вызовы… вызова… В общем, ждут меня еще.

— Конечно, конечно.

— Гоны и рези прошли. С пёками к участковому завтра. Рентген мочи сделаете.

— Знаете, в прошлом году приходила к нему по камням. Теперь пойду по моче.

— Не поскользнитесь только. 

— Спасибо, доктор. И с Новым годом вас. До свидания.

Степан вышел, окрыленный успехом. Ледяной ветер ударил в лицо и хлопнул дверью парадной.

Раскусила или нет? – он шел к машине, стоящей под фонарем, в свете которого проносились снежные хлопья. – Может, и раскусила, но виду не подала. – Степа притопнул, сбрасывая снег с ботинок. Открыл дверцу и запрыгнул в кабину. 

В машине было холодно. Коля-доктор сопел, прислонившись мехом своей шапки к стеклу.

Дрыхнет, гад! – Степа толкнул доктора в плечо. Коля пробурчал что-то невнятное. Глубоко вздохнул, усилив запах перегара в салоне. И снова ровно засопел.

Надолго исчезать нельзя. Холодно, – Степан запустил двигатель. – А не глушить движок боязно. Ладно. Должен проспаться скоро. 

— Шестнадцатая! Катя?! Спишь, что ли?!– позвал Степан в трубку рации.

— Шестнадцатая слушает. – голос Кати по рации не был столь угрожающим.

— У кого это ты шестнадцатая?

— Не у тебя, дурак!

— Я не дурак. Я, между прочим… между прочим… водитель «скорой помощи».

— Ты че, пьяный, что ли?

— Мы на смене. Нам, — Степа посмотрел на спящего Колю, — нельзя. Чем болтать, принимай отзвон с Науки, тридцать пять. Острое воспаление мочи. На месте.

— Повторное?

— Неповторимое.

— Что Коля не докладывает?

— Охрип твой Коля. Знаками объясняется.

— Денежными?

— Завидуешь?

— Крохоборы!

— Дура ты, Катя! Одно слово — «шестнадцатая».

— Как это он тебе «воспаление мочи» знаками передал?

— На станции покажу.

— Ладно. Записывай. Лермонтовский тридцать, квартира шесть.

— Принято. – Степа вздохнул. Посмотрел на Колю. Схватил его за грудки и начал трясти: – Дрыхнешь, гад!

Коля поморщился. Пробурчал что-то невнятное. Вяло отстранился. Обмяк и пропел:

Деньги, деньги, всюду деньги. 

Всюду деньги, господа. 

А без денег жизнь плохая. 

Не годится никуда.

— Вот, Катька, сука, А?! – Степан покачал Гловой. — Нас крохоборами. Быть крохоборами…

— Не спать под заборами. – добавил Коля пьяным голосом.

— Молодец! – Степа отмахнулся от запаха перегара. — Коль, чё, правда, деньги с пациентов берете?

Коля вдруг открыл глаза и произнес: 

— Степан Андреевич, слушайте внимательно! Наш заведующий, — он громко икнул, — наш заведующий… — он снова икнул и поморщился.

— Скажи, просто, «зав».

— Наш зав… — Коля приоткрыл дверцу, высунулся наружу и стал имитировать лай собаки: — Зав, зав, зав, зав. Тормозни! – крикнул он Степе и, снова высунувшись наружу, закричал: — Девушка! Девушка! Как самочувствие? Дайте сердечко послушаю. Бесплатно!

— Да, тихо, ты! – Степа затащил доктора в кабину. — Хулиган!

— Я не хулиган. – Коля погрозил пальцем. — Я хирург.

— Знаю, знаю. Хирург. На «скорой» халтуришь – голую жопу прикрыть.

— У меня не голая.

— Давай, лучше про завотделением. Чего там дальше-то?

— Да. Наш…

— Зав, — подсказал Степа.

— Наш зав оперировал старушку… Она выжила.

— Да, ты что? Как же это? Надо же!

— Да-а-а. Крепкая оказалась, — Коля начал погружаться в сон. 

— Не крепкая. Хирург уставший был. Не все вырезал. Господи. Вот попадись вам в руки-то! Э-э-э. Не спи давай.

— А? Что? – вздрогнул Коля. 

— ЛОР в пальто! Дальше рассказывай.

— Что?

— Завотделением…

— Завотдэлэныем… 

— Резал старушку. 

— Рэзаль старущка…

— Она выжила.

— Она вижиля! Чего? Выжила?! – хохоча, Коля сложился пополам.

— Хватит! Хорэ-э-э! – крикнул Степа. — А то я тебе перекрут яичек сделаю. Перекрут, отрыв и выброс. 

— Все! Я катапультируюсь! – Коля открыл дверцу, выбросился на снег, свернулся калачиком и затих.

Степа затормозил. Вылез из машины. Пнул доктора носком ботинка в мягкое место: 

— Ну что мне с тобой делать-то, а?!

— Что, уже земля? – осведомился катапультированный.

— Поле, — Степа посмотрел вокруг, — минное. Собаки, вишь, заминировали. А вон из-за леса – немцы на мотоциклах. Мотопехота, брат.

— А где самолет?

— Здесь. 

— Ты сел в поле? – Коля схватил руку товарища и поднялся на ноги.

— Ага. На травку. Щёкотно, только. Обхохотался весь. Пошли.

Они сели в машину. Степа запустил двигатель. Поехал.

— Коль! – сказал он примирительно. 

— А?

— Про заведующего доскажи.

— Про заведующего?.. Доскажу. Старушка выжила. Подслеповатая была. В день выписки прицелилась конвертом с деньгами. Вот так 

— Куда?

— Ему в карман. Ну, заведующему в карман халата. Прицелилась и рванула вперед.

— Я так и знал! – Степа покачал головой.

— Он увернулся. Конверт – мимо. Старуха поскользнулась. Он обнял, чтобы не упала. А она его – в губы, в засос.

— За что ж это такое, Господи?! Молоко за вредность получаете?

— Да так засосала, что вставная челюсть — на пол.

— Раскололась?

— Не успела. Мариванна судно выносила, непустое. Наступила. Падая, запустила судном на лестницу. Инспектор санэпидстанции поднимался. Думал на последнюю ступеньку, а угодил ногой в судно. До второго этажа лыжный слалом проделал.

— Обидели человека. Нехорошо.

— Мариванна ушиблась. Запах по всей лестнице.

— Скверная история. 

— Санэпидстанция больше не ходит. Услышали, что хирурги с лестницы спускают, не рискуют большеПонимаешь, зав. как обычно все перепутал. Надо было от поцелуя увернуться, под конверт подставиться. А он – наоборот.

— Ладно, дрыхни, приятель. На этот вызов схожу я. На Лермонтовском, тридцать, ждут. Очень ждут!

В парадной было холодно. Свет не работал. Кнопка вызова лифта была расплавлена сигаретой или зажигалкой. Степа побоялся застрять в подозрительном лифте. Поднялся на второй этаж по темной лестнице.

В квартире пахло свежепостиранным бельем. Его проводили в комнату, где ждала пациентка. 

— Давление у меня! – полная блондинка лет сорока, облегчив процесс диагностики, возмущенно уставилась в потолок.

— Та-а-ак. – Степа нахмурил рыжие брови и открыл папку с документами.

— А как же не быть давлению, если муж от меня то на работу, то на рыбалку.

При слове «рыбалка» Степан ощутил себя доктором наук. 

— Так, так, так. С этого места поподробнее. – Он быстро написал на бланке: «Рыбалка – бухалка. Жена — не нужна. Муж не дюж, жену поутюжь».

— Что вас интересует?

— Кем работает?

— Водителем.

— Я тоже… — оживился Степа. – с шофером вот езжу. – он указал в окно, чернеющее за занавеской.

— Нет. Он водитель метро.

— Метро другое дело. В снегу не забуксуешь, колесо не проколешь, гаишников нет. Жаль, курить нельзя.

— Работает в ночную смену. А утром выспится и бегом на рыбалку.

— И что?

— А то! Я так думаю, это не рыбалка, а с какой-нибудь стерлядью обнималка. А у меня вот сто шестьдесят на девяносто!

— Сами измеряете?

— Пока вас дождешься, околеть можно.

— Тяжелый случай. Измерьте мне тоже. – Степан подставил руку. 

Женщина ловко наложила манжету. Измерила ему кровяное давление.  Вынула стетоскоп из ушей. — Сто сорок на сто. Затылок не болит?

— Бывает, когда в бане об косяк…

Она подошла к столу. Протянула Степе цветную коробочку с таблетками.  Вот. Импортное. Один раз перед сном. Держите. Можете прямо сейчас.

— Спасибо. – Степа застегнул рукав. — Меня теща лечит отравами, то есть, отварами. А у вас тяжелый случай. – он кивнул на тонометр.- Баллоны перекачаны.

— В больницу не поеду! Там одни старики. – женщина поправила волосы.

— Что вы, женщины понимаете. – он шлепнул папкой по прикроватной тумбочке. – Как можно променять рыбалку на «с женой в кровати валялку»?!

— И вы туда же! – она положила мокрое полотенце на лоб. – А еще доктор, интеллигентный человек!

— Закрывайте глаза и слушайте. Сеанс гипноза. – Он начал расхаживать по комнате. — Раннее утро. Белый туман.

— Похож на обман. – кивнула она.

— Вода темная, гладкая. 

— Он светлых любит.

— Донки уже заброшены. Колокольчики молчат. Ни одна «стерлядь» наживки не касается. 

— Как же?! Им только дай! Заглотят.

— Зябко. Тихо. Костерочек. Васька всегда умеет с первой спички, даже если дождь. Привезти котелок – это Пашкина обязанность. Однажды забыл. Мы его чуть не убили. Вода закипает медленно, тягуче. Самое время достать нож и открыть братскую могилу. 

— Групповуха, что ли?!

— Братская могила – это килечки в томате. Ножом их под брюшко, да на хлебушек. Не просто, а чтобы на краешек. А рядом… Рядом ма-а-аленький маринованный огурчик. Катька, Сашкина жена, маринует. А он таскает потихоньку из банки. Еще не все. В воде у нас что?

— Рыба.

— Правильно. Но рыба не у нас. Она, собака, не клюет. А у нас в воде бутылёк затаился. Мы его цап из воды. Попа-а-ался, голубчик!

— Я так и знала. — женщина вздохнула.

— Открыва-а-а-аем — и в кружки. По чуть-чуть. Слышите? Это как попловок, когда клюет: «По чуть-чуть, по чуть-чуть». По глоточку. И такое тепло, такое счастье-то по кишкам. И вот тут-то, двумя пальчиками берешь — и в рот.

— Как вам не стыдно?! А еще доктор!

— Вы правы. Не двумя. Тремя. Двумя держишь бутерброд, а средним придерживаешь огурчик и — о-о-о-п ля!

— Ой, слушайте. – Женщина в сердцах отшвырнула мокрое полотенце. У меня от вашего рассказа аж голова прошла. Зато кишки забурлили. Я ему сейчас наконец-то изменю. Пойдемте!

— Э-э-э, гражданочка. Я вам не шаровая опора, чтобы менять. 

— На кухню! Я его макароны с колбасой пожарю. Вместе съедим. А то сил уже никаких.

Макаронины трещали, подпрыгивали и брызгались горячим маслом на сковороде. Ломти докторской колбасы, получив ожог третьей степени, выгнули края блюдцем. Нашлись горчичка и половинка соленого огурца. Отказаться от рюмки водки было нелегко. «Доктор» выстоял.

Степа шагал вниз по лестнице, облизывая жирные губы. 

Есть что-то в работе врача. – думал он. – Столько людей. У каждого свои проблемы, своя жизнь. А что я: баранка — домино, домино — баранка. Нет. Еще рыбалочка. Вот где жизнь. Вот где сила.

Кабина автомобиля не успела остыть. Коля спал, и просыпаться не собирался. Степа уже думал схватить его за ухо или за нос, да так, чтобы ойкнул. Но что-то остановило его. 

Пусть проспится. Не пьяным же к больным… — Степа завел двигатель.

— Шестнадцатая? Шестнадцатая, ответьте семнадцатой! – позвал он в трубку рации.

— Шестнадцатая слушает.

— Что за шум там у вас?

— Старый год провожаем.

— Без нас, а? Хоть бы часок передышки дала, Кать. Совести у тебя нет.

— Нет передышки, Степа. Загнется кто-нибудь от инфаркта. Вам же по шапке будет.

— Ладно. – Степа вздохнул. — Отзвон прими.

— Давай.

— С Лермонтовского тридцать. Гипертрахический кризис. Половая недостаточность.

— Пол, что ли, забыли настелить?

— Линолеум у них. 

— Что еще?

— Голодный психоз, острая фраза.

— Рецидивирующий.

— Да. Псих-рецидивист на почве голодания. На месте.

— Чем лечили? Седацией?

— Да. Сед-дацией. Сели на кухне. Дали по Макаронам с колбасой.

— Ладно. Записывай.

— Давай. – Степа подышал на кончик шариковой ручки.

— Бутлерова пятнадцать, квартира пять.

— Принял. – Степан вздохнул и отключил рацию.

Ветер затих. Снег валил еще сильнее. Машину вело в стороны. Приходилось тормозить коробкой передач. Педаль тормоза лучше не выжимать. Колеса-то остановятся. Но машина будет скользить как санки.

— Ура-а-а! Послышалось справа. Степа заметил компанию. Молодые люди пили шампанское «из горла». 

Чего дома не сидится? – Степа взглянул на часы. – Ну вот. С Новым годом. За той же баранкой и с пьяным докторюгой. Встретил, называется.

Повезло. Квартира номер пять была на втором этаже пятиэтажной хрущевки. За дверьми слышались возбужденные голоса и звон бокалов. Степа подошел к двери под номером пять. Нажал на кнопку звонка.

Дверь открыли не сразу. Женщина в халате окинула взглядом с головы до пят.

— В прошлом году еще вызывали. Помереть можно, не дождавшись!

— Врачей мало. Делаем все возможное. – Степа пожал плечами.

— В дальнюю комнату. – она кивнула в сторону приоткрытой двери.

Степа снял пальто. Повесил на вешалку. Шагнул в полумрак квартиры.

— Новый год. А у нас телевизор полетел. – Пожаловалась хозяйка.

— В окно, что ль, выбросили?

— Не. Сломался. 

— На Старый Новый год «Огонек» повторять будут. 

— И то верно.

— Здравствуйте. – сказал Степа громко. — «Скорую» вызывали? – лицо человека, лежащего на высоких подушках, виделось нечетко в тусклом свете лампы. 

— Надо бы Деда Мороза, а я «скорую». – сказал он, виновато улыбнувшись. — С Новым годом, доктор. Извините, что не вовремя.

— На что жалуемся? – Степа присел на стул возле кровати.

— Мотор барахлит. – пациент постучал пальцем по грудине.

— Так, так, так. – Степа открыл папку и начал записывать. – Что? Глохнет?

— Бывает.

— Масло ест?

— Он без масла не может. – Послышался голос хозяйки из кухни. – Все ест с хлебом. А на хлеб масло намазывает.

— Даша. Не мешай, пожалуйста. Оставь нас с доктором. – Сказал пациент, повысив голос. 

— Техосмотр давно проходили?

— Техосмотр? Да. Вон кардиограмма на столе.

— Хорошо. – Степа развернул ленточку кардиограммы, пытаясь понять, где верх, где низ. – О-о. Да, да, да. Ну, ну. Та-ак. Ух, ты! Да-а! – Он протягивал ленточку между пальцев, вглядываясь в беспокойную линию. – Н-да. Не очень. Но ничего. – свернул ленточку и положил на стол. – Капот поднимите.

Пациент откинул одеяло и поднял майку.

— Клапана стучат. – Стёпа приставил стетоскоп к груди пациента.

— Митральный не в порядке. Вы не вставили стетоскоп в уши.

— Незачем. И так слышно. Менять не думали?

— Операция серьезная. Боюсь.

— Да. – Степа посмотрел в потолок. – Весь движок надо разобрать, чтобы до клапанов добраться. Аккумулятор меняли? – Он взял больного за запястье, ища пульс.

— Аккумулятор? Аккумулятор на кухне вон, посуду моет. Менять его уже поздно.

Степа удивленно поднял брови.

— Ага. Мои зарплаты аккумулирует. Выдает по капле.

— А, это тогда не аккумулятор — карбюратор. Он топливо прысь, прысь, когда и куда надо.

— Точно! Но вообще-то она аккумулятор. 

— Коленчатый вал не подводит?

— Есть такое дело. К дождю колени болят. С ног валюсь. Вот и получается «вал коленчатый».

— Прокладки меняете?

— Прокладки мой аккумулятор использует. Реактивы подтекают. Мне пока не надо.

— Что с цилиндром?

— Цилиндр? Цилиндр есть. – он указал на маленькое ведерко под кроватью. – Это с утра. На анализ уже не годится.

— Свечи меняли?

— У меня только одна… Давно пришла в негодность. Замене, к сожалению, не подлежит. Благо дело, аккумулятор не в претензии. Сцепление, знаете?

— Может, поршень отказал? Или выхлопная труба?

— Определенно. Бегаю каждый час, а хожу только раз в неделю. Когда приспичит, не срабатывает тормоз. На прошлой неделе всю ночь в туалете газовал. К утру запухли… шарикоподшипники. Теперь вот в цилиндр хожу. Нет! Все время хочу ходить. Иду – ничего не выходит.

— Я дам одну ампулу выпить. Сразу просифонит. 

— Аккумулятор заругается – пациент посмотрел на ведерко у кровати. 

— Аккумулятор пусть аккумулирует. А как насчет реле?

— Реле? – больной пощупал челюсть. – Рыле опухает. Как мочегонное забуду принять, утром смотреть жутко.

— Как с ходовой?

— Одни воспоминания. Болезни, таблетки, возраст. Давно уже не «ходок». Как снежная горка: тяжелый подъем, но очень быстрый спуск. Десять лет в один гараж въезжаю. – кивком головы он указал в сторону кухни, где «аккумулятор» гремела посудой в раковине. – И то могу заглохнуть по дороге.

— Ручной газ не пробовали?

— А что, медицина рекомендует?

— Не исключает. 

— Знаете, мне полегчало. Даже укол не нужен. Отпустило. – больной положил руку на грудь. Вот что значит хороший врач!

— Ну и ладушки. Поеду на следующий вызов. – Степа сунул бумаги в папку и встал, собираясь уходить. – Последнее. Зима. Надо бы тормозную жидкость…

— О! Точно! Как же я забыл! Даша, принеси нам водочки и закусить! Тормозните со мной, доктор!

Глоток водки согрел и чуть ударил в голову. Выходя, Степа придержал дверь парадной, чтобы не хлопнула. Побрел к машине, хрустя подошвами по снегу.

Рядом затормозила легковуха. Машину понесло юзом. Ударившись колесами о поребрик тротуара, она качнулась и застыла на месте. Из кабины выскочила Снегурочка. Поскользнулась, но не упала, ухватившись за плечи Степы. Длинные белые косы, пришитые к голубой шапочке, хлестнули по лицу.

— Что ж ты, голубушка, на тормоз-то жмешь в такую погоду. На оленях лучше…

— Доктор, спасите! Умоляю! Пожалуйста! – Снегурочка начала трясти Степу за плечи.

У Степы внутри похолодело.

— Да я тут… — он указал на боковое стекло, запотевшее от хмельного дыхания Коли.

— Последний вызов! В этом доме! – она указала ладонью на пятиэтажку, из которой только что вышел Степа. — Последний. А Сашка перебрал. Добудиться не могу. Не одной же идти. Да и боязно.

— Ясно. – Степа вздохнул с облегчением. – Тащи шубу, шапку. Только быстро.

— Спасибочки! – Снегурка чмокнула «доктора» в щетину на щеке, оставив помадный след.

— Дедом Морозом еще полбеды. Вот звездой на елке не смогу. Нет. Геморрой у меня. – проворчал Степа.

Шубой Деда Мороза оказался толстый красный халат с ватным воротником. Борода приделана к шапке. Степа хотел надеть маскарад прямо на пальто. Но рукава не пролезли. Пришлось закинуть пальто с халатом на сиденье машины.

— Надо бы валенки стащить. Да Сашка ноги отморозит. Козел! – Снегурочка махнула рукой. – Сойдет. Бери мешок. Пошли!

— Слушай, а что говорить?

— Какая разница. – Снегурочка махнула рукой. — Дети спят. Родители вдетые. Зайдем, подарки вручим. Все. Да. С подарками конфуз случился. Сашка мешок с подарками как гигиенический пакет использовал. Ну, как у вас, врачебная ошибка.

— Преступная халатность. Вот сволочь, а! – Степа брезгливо понес мешок на вытянутой руке.

— Очень надеюсь, что он не использовал мешок как памперс. – Снегурочка потупила взор.

— Это уже не важно. А что в мешке то?

— Заяц и медвежонок.

— Не повезло им. 

— Сашка, собака, еще на мешок уселся. Медвежонку башку свернул.

— Вывих шейных позвонков. – Степа задумчиво посмотрел в небо. — В пьяную травму надо везти.

— Слышь, «скорая», — Снегурочка дернула Степу за рукав, — но подарки вручить надо. Понимаешь, надо. И все!

— Вручим. Мы на «скорой» не из таких переделок выбирались. Недавно вот четверо хулиганов напали. Ночью. Водитель мой от страха обделался. А я им так накостылял, что разбежались в разные стороны. Только пятки сверкали. 

— Как это пятки могут ночью сверкать?

— Мы им вслед фарами посветили.

— Ой, пошли, слушай. Не могу больше. 

Опытная Снегурочка не ошиблась. Дети уснули, не дождавшись медвежонка и зайца.

Степа позвонил в дверь квартиры. 

—  Не заперто. Не запёрто. Не заперто! От-пёрто. – прокричал пьяный голос за дверью.

Открыла женщина с прической, свалившейся на бок. Помада на губах была частично съедена. Тени на глазах потекли.

— А-а-а! – закричал хозяин квартиры. Майка, давно не видавшая стирки, болталась на его хилых плечах. Из-под семейных трусов торчали острые колени.

— С Новым Годом поздравляем! – начала Снегурочка.

— Счастья, радости желаем! – продолжил Степа. И пока спать не легли…

— Вам подарки принесли! – Снегурочка выложила на стул плюшевых медвежонка и зайца.

— Почему у них такой помятый вид? – осведомился хозяин.

— И чем это они воняют? – спросила хозяйка.

Снегурочка рванула в туалет. А Степа, не задумываясь, ответил:

— Игрушки сами напились и облевались.

Услышав вразумительный ответ, а также шум мощной струи Снегурки в туалете, папаша сочувственно кивнул, понюхал у медвежонка между ног и авторитетно заявил: 

— И обоссались. – понимающе кивнул и добавил. – Бывает. Утром за пивком сгоняем. И все будет в ажуре. А теперь, — он повысил голос, — отвэтная р-р-рэчь! Итак. Вниманиэ! 

Опасения Степы, что придется читать стишок, оказались напрасными. Хозяин сам вызвался читать стихи и встал в позу гаишника на перекрестке.

— Не бойся. Он долго не протянет. – подбодрила Снегурочка, вышедшая из туалета.

— Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты! – начал папаша.

— Тише! Тише! Дети спят! – прошипела хозяйка.

— Ты подарки нам принес, пидар-р-рас проклятый?! – он ткнул пальцем в уложенных спать на табурете пьяных игрушек и разразился хохотом. 

— Праздник удался! – вздохнул Степа. 

— На посошок! – Хозяин сунул под нос мутный от жирных пальцев стакан.

— Не, не. Мы на работе. – Степа поднял руки, типа «сдаюсь». 

— Да какая это работа. Удовольсссиэ одно. – Папаша встряхнул пальцами, как термометром. — Сказка! Ну, давай. Мы рождены, хоть нас и не спросили!

— Скорее выпьешь, скорее выйдешь. Упустишь момент, придется хором петь. – шепнула Снегурочка.

— Еще по одной, и споем на четыре голоса! – объявил папаша.

— Нет. Нет. Мы пойдем. – Степа вспомнил о спящем товарище в холодной кабине и рванулся к двери.

— Стоя-а-ать! А кто ж вас пустит?! – хозяин расплылся в нетрезвой улыбке.

— Держи себя в руках. – шепнула Снегурочка

— У меня там напарник замерзнет в кабине! – прошипел Степа.

— О! – хозяин взмахнул толстым пальцем, как дирижерской палочкой. – О том, как в степи ямщик замерзал. Давай! – он махнул рукой и уселся на мирно спящих медвежонка и зайчика.

— Степь да степь круго-о-ом. Путь далек лежи-и-ит… — затянула Снегурочка.

— Там, в степи-и глухой, за-амерза-ал ямщик. – исполнил квартет не только в четыре голоса, но и на четыре разных мотива.

— Хорошо! – хозяин разрыдался, вытирая нос тыльной стороной ладони. От счастья, наверное.

— Идите. Спасибо! С Новым годом! – сжалилась хозяйка.

Они вышли в заснеженную ночь. Морозный ветер прогнал хмель.

— Спасибо тебе! Выручил. – Снегурка начала стаскивать шубу с «дедушки», ухватив за рукава.

— Да, чего там… — Степан поежился на ветру.

— Держись. До утра далеко еще.

— Слышь, а ты в жизни-то кем работаешь? 

— Сегодня я Снегурочка. Прощай, дедушка, борода из ваты. – она запрыгнула в машину и запустила мотор. Машина пробуксовала колесами по снегу и рванулась вперед.

— Эх. На оленях надо. На оленях. – Степа забрался в кабину «скорой». 

Колю мороз не брал. Поежившись, он пробурчал что-то невнятное и отвернулся к дверце.

— Шестнадцатая? – позвал Степа в микрофон рации.

Ответа не последовало.

— Шестнад…

Что там было-то у меня? Ямщик, туалет, нет, это халтура подвернулась. А что? Да. Мужик с «мотором». Как это у них называется?! 

— Шестнадцатая слушает. – прохрипела рация.

— С Бутлерова пятнадцать. Стоно-кадрия. – вспомнил Степа.

— На месте?

— На месте. 

— Записывай…

— Жопа ты, Катька!

— На себя посмотри. Зарплату получаете? Работайте, давайте! Полюстровский двадцать пять. Квартира тридцать.

— Тьфу! – Степа посмотрел на часы. 

— Не «тьфу», а принял. Все!

Степа ехал медленно. Было самое тяжелое время: с трех до четырех ночи. Время, когда глаза закрываются и слезятся. От усталости тошнит и кружится голова. Тело становится беззащитным перед холодом. Язык заплетается, и отказывает память. Голод перемешивается с отвращением к еде. Кажется, что ночь не кончится никогда. И очень хочется курить.

Степа притормаживал на перекрестках с мигающим желтым. То и дело пихал в плечо Колю-доктора, который начал безобразно храпеть.

Подъехать к самому дому не решился. Побоялся застрять в снегу.

Он заглушил двигатель и отправился на очередной вызов.

Дверь в парадную была заперта. На стертых множеством прикосновений кнопках Степа набрал номер квартиры.

— Откры-ы-ыто. – послышался приятный женский голос. Щелкнул замок. Дверь поддалась.

Вопреки надписи из трех букв на серой металлической двери за ней оказался лифт. Недовольно постукивая и скрипя, он доставил «доктора» на седьмой этаж. Звонок не работал. Дверь оказалась приоткрытой. Степа шагнул в коридор, освещенный маленькой лампочкой.

— Есть кто живой? – тихо позвал он.

Ответа не последовало. Степа шагнул в темную комнату.

— Ныряй! – послышался страстный женский голос из темноты.

— Здесь что, бассейн? – прошептал Степа.

— Прорубь!

— Я плавать не умею.

— Зато долбить мастер! С Новым годом, любимый! 

Степа зажмурился от внезапно зажженного света. Ни проруби, ни бассейна не оказалось. На тахте лежала девица, на которой, кроме шапочки Снегурочки, не было ничего. А самое интересное место было выбрито в форме елочки.

— Ты кто-о? – прохрипела девица, обездвиженная ужасом.

— Я – Дед Мороз. Переоделся только что. – прохрипел Степа.

— Я закричу! – она накрылась покрывалом и сжалась в комок.

— Кричи: а-а-а! – Я горло посмотрю. – Он поставил чемоданчик на пол. – На что жалуемся?

— Где Коля?!

— Я за него.

— Вы за него быть не м-м-ожете! – она покачала головой.

— Это еще почему? — Степа обиделся.

— Я узнавала. Он на смене. На этой машине. – она кивнула в сторону окна. — Ехал ко мне. Ошибки быть не может!

— Ну, знаете, бывает, вызов передают другой бригаде. – Степа сел в кресло, где было наброшено цветное белье «пациентки». – Так, я вас слушаю. На что жалуемся? – Степан всмотрелся в бледное от ужаса лицо женщины. Кроме хорошей фигуры у нее были тонкие черты лица, большие глаза и сочные губы. Но чтобы быть неотразимой, ей недоставало осознания собственной красоты.

— Что-то случилось. Вы скрываете от меня! Говорите!

— Ничего не случилось. Стойте. Случилось. Конечно же, случилось! У него утром родился сын.

Лицо женщины мгновенно осунулось, постарело.

— Сын… Отвернитесь. Я оденусь. – сказала она тихо.

Когда Степа повернулся. Женщина стояла, одетая в длинный шелковый халат, и смотрела в окно. Щелкнула зажигалкой, закурила, выпустила дым в потолок и пожала плечами.

— Сын. Какое счастье. – сказала она очень грустно. – Мне надо было его подловить раньше. Раньше нее. Все не решалась. Поддалась на его уговоры: «Да потом, да не сейчас, да уйду, разведусь»… А сам на двух свадьбах плясал, одновременно. – Она вздохнула, откинула длинные волосы назад и направилась в кухню. – сама во всем виновата. Кофе хотите?

— Да. 

— Пошли, — прошептала она, сдерживая слезы.

Степан сел на маленькую табуретку у стола. Заметил, как дрогнула ее рука, гасящая сигарету в пепельнице.

— Сахар положить? – спросила она, не оборачиваясь.

— Две. 

— Вы, наверное, голодный. У меня салат вот. Оливье новогодний. Будете?

— Спасибо. Я на диете.

— Я тоже. Для него старалась. Он любит с зеленым горошком.

Электрочайник зашумел, прежде чем закипеть.

— Не знаю, чем утешить вас… — начал Степа.

— Посидите со мной. Мне очень плохо. Думала, встретим Новый год. Не приехал. Даже не позвонил.

— Работа…

— Да. Работа, конечно важнее. Вам же больных спасать надо. А вас кто спасет? Бегаете по вызовам. Ни тебе денег, ни тебе спасибо.

— Призвание. – сказал Степа с гордостью.

— В кои веки договорились Новый год вместе. Полчаса всего, но вместе. Нет. Не вышло. Не положено нам… 

— Будут праздники еще…

— Шампанское сама открыла. Вылилось пеной. Ничего почти не осталось. – Она наполнила чашки с растворимым кофе. – Пожалуйста. Курите, если хотите. Меня зовут Ольга.

— А я – Степан. С Новым годом, Ольга. С новым… — он пожал плечами, — счастьем.

— С Новым годом. – она улыбнулась уголком рта.

После кофе курили и молчали. Думали каждый о своем.

— Мне надо идти. – Степа отодвинул пустую чашку. – Водитель мерзнет там один.

— Степа. – она взглянула ему прямо в глаза. – Могу я вас попросить о чем-то?

— Конечно.

— Я хочу изменить ему с вами. Нет, не подумайте, что я… Просто хочу отомстить.

— Зря вы так, Оля.

— Совсем не нравлюсь вам?

— Ты красивая. Очень.

— Так в чем же дело?

— Не знаю, как тебе, а мне не за что мстить своей жене. Хоть она иногда и ведет себя как настоящая стерва.

— Вот за это и отомстите. И еще за будущие обиды. Авансом.

— Водитель замерзнет.

— Не успеет. Мы быстро.

— Знаешь, я не мстительный. Я вообще добрый. Мягкий. Мягкий я.

— Понимаю. Бобик не гавкает. – она, вздохнув, поднялась с табурета, поставила чашку в раковину. – С мягким, конечно, не отомстишь. Не повезло.

— А мы уже отомстили.

— Вот как? Не заметила.

— Я заметил. Ёлочку твою.

— А. Значит, не зря старалась. Ладно. Беги. Да. По батюшке тебя как?

— Степан Андреич.

— С Новым годом тебя, Степан Андреич! 

— И тебя! – кивнул Степа с облегчением.

— Давай. – она по-дружески опустила руку ему на плечо и выдохнула, — Все.

Ветер утих. Мороз отпустил. К утру снег отлежится и станет жестким. А сейчас он как пух. Его можно легко сдувать со скамьи во дворе и с лобового стекла машины.

Степан шел медленно. Наверное, опасался, что Коля проснулся, огляделся, узнал дом и теперь потребует к ответу. Он открыл дверцу машины и плюхнулся на остывшее кресло. Коля встрепенулся, вытаращил глаза, посмотрел по сторонам и спросил:

— А? Что?

— Нормально все. Спи. – ответил Степа и запустил двигатель. – Скажи спасибо, что у меня мягкий… характер. 

Коля пропел: «И дорога-а-я не узна-а-ает, какой танкиста был конец» и снова отдался в объятия хмельного сна.

Степа взял микрофон рации.

Какой диагноз сообщать? Острое разочарование, острое нарушение жизнеобращения или рецидивирующая подлянка?

— Шестнадцатая? – позвал он. 

— Что так долго? – послышался голос Кати. – Коля всегда на этом адресе застревает! 

— Тяжелый случай. 

— Диагноз?

— Острое нарушение.

— Нарушение чего?

— Всего. Короче, елкой придавило… между ног.

— На месте или  в стационар?

— На месте.

— Ладно. Записывай. Луначарского двадцать пять, квартира сто двадцать три.

— Принял. – ответил Степа и отключил рацию.

По пустым дорогам да с мигающими светофорами до Луначарского четверть часа езды. Снег продолжал валить. На запорошенной улице угадывались следы от единичных машин, прочертивших направление пути.

Сигареты кончались, а до утра еще работать и работать. Коля периодически открывал очи ясные. Бурчал, что-то невнятное и вновь отключался, уронив голову на грудь. Вдруг очнулся и сказал:

— Степан Андреевич, беда. – указал на себя и толкнул воздух руками перед собой. – Ме  нао сроч… Срочно нао на… 

— — Сволочь! – Степа покачал головой. — По-латыни шпарит! Пылеглот хренов! – он начал трясти Колю за плечо. — Ну, чего тебе надо? Говори, собака говорящая!

Коля выразительно кивнул, указал на себя, толкнул руками перед собой.

— Стой! – Степа повторил движение. — На толчок?!

— Де-а-а-а-а! Конечн-а-а-а! – крикнул Коля. Лицо его исказилось страданием.

— Ты че, козел, сука? Какой толчок в новогоднюю ночь?! Стой!  Степа указал Коле между ног. — На толчок. Это я, козел. Не догнал. Ах ты сердешный…

— Я не кардиолух.

— Знаю. Знаю. Сейчас. – Степа вышел из машины. Открыл вторую дверцу. Потянул Колю наружу. Коля выпал и распластался на Степе. Обнял, как женщину в постели, и начал делать сексуальные движения.

— Мы так не договаривались! – Степа с трудом вырвался из объятий напарника. — И вообще… Я водила. Не мудельер какой-нибудь и не ортопедик. Да и холодно здесь. – он кокетливо поправил волосы. — Ишь, губу раскатал!

Коля застонал. Начал кататься в снегу, зажав руки между ног.

— Сейчас. Сейчас. – Степа поднял товарища на ноги. — Сейчас. Пошли. Сюда. Давай. Держись. Терпи давай. Распущенный ты… у меня… такой… Держись, земеля!  Степе не без труда удалось расстегнуть молнию на ширинке Коли. – Есть! – крикнул он и взмахнул кулаком.

— Не есть, а йес. – поправил Коля. 

— Ага. – Коля осмотрелся по сторонам. – Сси. Сеньор!

Счастливый Коля и довольный победой Степа вернулись в машину.

— Семнацтыя?! – позвал голос вредной Кати по рации.

— Не спится тебе женщина! – ответил Степа.

— На пенсии отоспимся.

— Если доживем.

— Езди аккуратнее, доживешь. Коля слышит?

— Слышит, ответить не может. Я за него.

— Было два звонка на станцию. Люди говорят: не впервые «неотложку» вызываем. Но чтобы такой душевный доктор, сердешный, это впервые. Поговорит — все болезни как рукой снимает. 

— Сердешные — это не мы. Это кардиологи.

— Только, говорят, почему у доктора руки бензином пахнут.

Потому, что я его для своего «Запорожца» отливаю. – подумал Степа.

— Коля спрашивает, будет ли ему прибавка к зарплате. – нашелся Степа.

— Да ладно, ребята. Кто вам прибавит-то?! Кому вы на фиг нужны? – Щелчок обозначил конец связи.

— Вызывают – значит, нужны. – сказал Степа. 

Дом двадцать пять по Луначарского спал. Лишь на лестничной клетке горел свет. Остальные окна слепо чернели, освещенные уличным фонарем.

Степа вышел из машины. Захлопнул дверцу и побрел вдоль длинного строения, выискивая нужную парадную.

Домофон был сломан. Дверь приоткрыта. Ветер намел снегу в парадную.

Степа поднялся на лифте на пятый этаж и позвонил в дверь. Открыла сухощавая старушка в длинном теплом халате.

— Доктор! Здравствуйте! Пожалуйте в гостиную! – затараторила она. 

Гостиной оказалась небольшая комната, большую часть которой занимал огромный черный рояль.

Бедные соседи. – подумал Степа. 

В свете старинной лампы в абажуре он различил стеллаж, полный старинных книг от пола до потолка, и множество фотографий в потемневших от времени рамках на стенах. С портретов смотрели улыбающиеся люди в старомодных широких пиджаках, с волосами, зачесанными назад.

Музей и сумасшедшая училка пения. – поставил Стёпа предварительный диагноз.

— Садитесь, доктор. – хозяйка театральным жестом указала на большое кресло.

Степа приземлился в это антикварное чудо с мягкими подлокотниками и понял, что рискует задремать.Глаза начали слипаться. В борьбе со сном он проиграл. Закрыл глаза. Уронил голову на грудь. Потом вздрогнул. Будто нажимая ногами на тормоз и сцепление, крикнул: 

— Куда под желтый, сука! Э-э-э, то есть на что жалуемся? – встрепенулся он и открыл папку с документами.

— Видите ли, доктор. – старушка начала расхаживать перед ним, потирая руки.

Прям как теща моя. – подумал Степа, стараясь держать глаза открытыми.

— Я… Я, конечно, очень извиняюсь. Но вы должны меня понять. Не сомневаюсь, поймете. Ведь вы интеллигентный человек.

Степа вздрогнул при этих словах. 

— Я постараюсь. – сказал он, понимая, что еще мгновение, и он может захрапеть.

— Я – Анастасия Заболоцкая, жена композитора Заболоцкого. Вы, несомненно, знаете его произведения.

— Э-э-э. – Степа почувствовал приступ тошноты.

— Ну как же?! Там, тара рам, тарара рам, пам, пам, пара ра. – пропела пациентка.

Влип. – подумал Степа. 

– Предварительный диагноз уже есть. Мне… мне надо бригаду вызвать… специалистов. Позвонить бы. – он поискал глазами телефон. — Так на что жалуемся-то? 

Надо психбригаду вызывать. – подумал Стёпа. — Только пока их дождешься, заразиться можно и умом поехать.

— Муж умер пять лет назад. – Заболоцкая оценивающе посмотрела на «доктора». — Вы, конечно, помните.

— Ну как же, как же. – пробасил Степан.

— Я решила продолжить его дело.

— Умереть? – вырвалось у Степы.

— А вы шутник. Но шутить со смертью грешно, мой друг. – она погрозила кривым пальцем.

— Так на что жалуемся-то? – пытался спасти положение Степан.

— Выслушайте меня. Прошу вас. Я ждала весь вечер. И вот вы здесь, передо мной. 

Если полезет, бью головой. – решил Степа. – Потом на станции разберемся.

— Мне бы телефончик. – Степан неестественно улыбнулся.

— Я дам вам свою визитную карточку. Но потом. Сначала выслушайте. Не перебивайте.

Спина ноет, ноги промокли, сосет под ложечкой, курить охота. – думал Степа. – Но засыпать нельзя. Удавит или кипятком из чайника – на башку.

— Вас слушаю. – выдавил он из себя.

— Вот уже год как я сочиняю музыку.

— Ясно. – Степа написал нецензурное слово на бланке.

— Нет, вы не подумайте. Не шлягеры какие-нибудь. Это настоящая, серьезная, не побоюсь сказать, классическая музыка. – она присела на черный круглый табурет у рояля и открыла крышку.

Только не это, — подумал Степан. Написал второе нецензурное слово. Поставил три восклицательных знака.

— В новогоднюю ночь ангелы нашептали мне финал. – Глаза  пациентки засверкали восторгом. 

Степа хотел написать еще одно нецензурное слово. Но, увидев, что оно уже написано, лишь подчеркнул его.

— Вся пьеса сложилась. Высветилась в единую картину. Нет. – она кокетливо улыбнулась. – Не картину — картинку.

— Мне бы телефончик. – Степа завертел головой, ища телефонный аппарат.

— Доктор, вы первым услышите мое произведение. Первым! – она сжала костлявый кулачок и встряхнула им в воздухе.

Степа подпрыгнул в кресле, будто старуха стиснула его вспотевшие за дежурство принадлежности.

— Какое счастье. Поворотом телефонного диска можно вызвать интеллигентного человека-врача. Нет. Вы не врач.

— Как не врач?! – испугался Степа.

— Вы добрый волшебник! Итак, слушайте! – она ударила по клавишам.

За что?! – Степа заплакал. Тяжелые аккорды били прямым в голову. Прикрыться от них или увернуться было невозможно. Звук нарастал. Стёпа зажал виски. 

Выброситься в окно, наблевать на паркет, потерять сознание. Как остановить эту пытку?! – думал он, раскачиваясь в кресле. – Сдаваться нельзя. Погибнуть ни за грош – нет! Схватить за кокон на затылке и бить её головой по клавишам, пока не перестанет дышать. Или чемоданом… На суде оправдают.

— Бра-а-аво! – заорал он неожиданно для себя. Браво! Здорово! Класс! Клёво!

— Вам нравится. – ее глаза увлажнились. – Но вы еще не слышали финала…

— Прошу вас. Оставьте для меня эту загадку. Я дослушаю финал в физгармонии с оркестром.

Старушка облокотилась на инструмент и разрыдалась.

— Впечатления слишком сильны. Где у вас туалет?

Старушка, вздрагивая от рыданий, указала рукой в коридор. 

— Мне нужно идти. Вы разбередили мне душу. – Степа нащупал в кармане халата пачку с последней сигаретой. Прощайте! – он поспешил к выходу.

— Стойте! 

От этого крика Степа расхотел в туалет.

— Вы не можете уйти просто так! 

— Сколько? – Степа вытащил кошелек из кармана.

— Садитесь. Сяд-те-е! – пробасила она, сверкнув глазами.

Степан присел. Потом встал и на всякий случай подошел к роялю с другой стороны. Укрытие как-никак. Пауза затянулась. Чтобы заполнить ее, Степа вставил стетоскоп в уши и приложил к роялю. Знаком он попросил озвучить. Старуха ударила по клавишам. Степа отпрянул, крикнув:

— Ой, бля!

— Ах, простите. – Заболоцкая начала тихо перебирать клавиши кривыми пальцами.

— Н-да. – Степа поморщился, причмокнул, заправским жестом снял и смотал стетоскоп. – Это, знаете ли…

— Да. Вы правы. – Старуха смутилась. – Настройщик все не идет. И соль западает. – она пощелкала глухой клавишей.

— Не держите солонку на инструменте! 

— Доктор, как вам показалось мое форте?

— Форте? Не всем фортит и не всегда. Чаще колбасит.

— А вот был тут отрывочек пьяно…

— Пьяно у меня в машине дрыхнет.

— Может, играть ниже на полтона?

— Наша машина полтонны тянет не фиг делать.

— Скажите, доктор. А-а-а…

— Да? – Степа почуял близкое избавление.

— Как насчет легато… у меня?

— Легато… — он взглянул на старушку оценивающе, — легато предпочитаю дома с женой.

— Да, да, да. Как романтично! А что вы скажете насчет стаккато?

— Стакан-то? Я за рулем. Ой! То есть я, когда за рулем, не пью. Но сегодня можно. Только чуть-чуть…

Вместо выпивки она предложила сыграть еще. Но Степа уговорил не портить впечатления от премьеры. И, тормознув в коридоре, завернул в туалет.

Композиторша. А вместо туалетной бумаги газета в кармашке. – подумал он, выходя из парадной. 

Еще пару вызовов, и хорэ! – думал Степан, идя к машине. Не надо торопиться отзваниваться. Дотянем до восьми. Хотя Катька-сука может и без двадцати вызов дать. Сколько раз наши врачи так на основную работу опаздывали. – Он, вдруг представил, каково врачу, такому, как Коля или Лена, идти работать в больницу после ночи на «скорой». Он знал, что две трети врачей подрабатывали на станции, чтобы как-то сводить концы с концами.

Степа залез в кабину. Коля дрых, откинув голову назад. И храпел широко раскрытым ртом.

— Катя, мы падаем с ног. Пощади. – прохрипел Степа в микрофон рации.

— Все устали. А женщинам каково? Немного осталось. – подбодрила диспетчер. – Непокоренных семь, квартира тридцать два.

— Принято. – Степа отключил рацию и тяжело вздохнул. 

Какая странная ночь. – он медленно начал выезжать со двора на проспект. – Люди зовут нас, потому что им одиноко. Страдают от одиночества. А вместе им тесно. И так плохо и эдак нехорошо. А что если действительно инфаркт или прободная язва? Что? Ничего! Тогда придется Колю сдавать. Другого врача вызывать… Да. Как иначе?

Он ехал по Гражданскому проспекту. Здесь прошли детство и юность. В девятиэтажке, смотрящей на пустырь, – книжный магазин. Каждый вечер у входа собирается мини-толчок. Кто-то книги продает, чтобы сбегать за бутылкой. Кто-то копит, чтобы купить книгу. – Степа ехал медленно, вглядываясь в фасады спящих домов. – Вот и гастроном. Всегда битком народу. В винном отделе пару раз в год бывает Жигулевское пиво. Каменный пол у прилавка стерт и вытоптан тысячами ног. Зимой в образовавшейся выемке постоянно лужица от таящего снега, отвалившегося от ботинок трудящихся. Потом аптека. Большая, просторная. Но того, что нужно, на прилавке никогда нет. В следующем доме – магазин электротоваров. Там работает Дима. Пидор странный, капризный и нервный. Но модно подстриженный, с густыми бровями и беспокойно бегающими глазками. Может записать «Пинк Флойд» за трояк, а также за червонец придержать хороший магнитофон, когда поступит со склада. В угловом доме парикмахерская. Там всегда очередь и пахнет одеколоном. Во дворе этого дома Зиновий Исаакович, сгорбленный старичок в толстенных очках, принимает пустые бутылки. Зачем это нужно старому человеку? Здесь же, зимой ставили борта из неструганых досок, заливали каток. А с балкона третьего этажа прожектор освещал лед до самой ночи.

Впереди показался мигающий светофор. Въезд на проспект Непокоренных. Когда-то на нем вспороли асфальт и постелили новый. Все для того, чтобы Ричард Никсон во время своего визита мог проехать на Пискаревское кладбище. Да. Сколько милиции и внутренних войск нагнали в оцепление! А Никсон прошмыгнул в закрытой машине. И нет его.

Дверь парадной дома номер семь пришлось раскачивать, чтобы отодвинуть приваливший снег.

Каждый шаг вверх по лестнице отдавался в висках. Хотелось упасть прямо здесь и больше не вставать. Хотелось не думать, не вспоминать, а только закрыть глаза и не двигаться. 

Степа позвонил в звонок. Дверь открыла женщина с красными от бессонной ночи глазами. Тушь поплыла с ресниц, придав ее лицу грустное выражение. 

— Здравствуйте. – сказала она тихо. – Давно ждем.

— Людей не хватает. – Степа тяжело вздохнул.

— Я понимаю. Слишком много нас. В дальнюю комнату, пожалуйста.

— На что жалуемся? – Степа прищурился от яркого света люстры. Пепельница с окурком на столе внушала надежду на спасение.

— Степа? Ты, что ли?! – голос больного показался знакомым.

— Ну, допустим, я… — он взглянул в лицо пациенту и не поверил своим глазам.

— Не узнаешь?

— Костя…

— Не Костя, а Кока! Склероз, что ли? Эх ты! За одной партой сидели. За одной девчонкой ухаживали! Не признал!

— Помню я. Все помню. – Степа опустился на стул и пожал руку однокашнику.

— Вот оно как, значит. Слышал, что водилой. А ты, оказывается, врачом. Молоток! Всех за пояс заткнул.

— Да, ладно. Прямо, заткнул. Ну, чего у тебя?

— Печень. Камушки зашевелились.

— После шампанского, небось.

— Говорил жене: водочки плесни. Нет! «Новый год, Новый год! Как встретишь, так и пройдет». Встретил. Сначала шампанским кота облили.  Сладкий весь. Заболеет теперь. Не посмотришь?

— Не обучен.

— Жаль. Теперь вот печень… Встретили.

— Укол в задницу или в хорошую больницу…  по блату?

— Куда в больницу? Разрежут, зарежут, пропаду ни за грош.

— Зря ты так. Хирургия – это знаешь…

— Знаем, знаем. – перебила Люда. — Нашей соседке пинцет в живот зашили.

— Это фигня. – Степа махнул рукой. — Я ей слабительного дам. А пинцет надо вернуть! Он денег стоит!

— Еще защищаете их! – Люда указала на стену, за которой наверное, жила носительница хирургического инструмента. — Коновалы! Сапожники!

— Ой, из-за пинцеты обиделись. – Степа кивнул туда же. — Скажите спасибо, что будильник не зашили. А то звенела бы у вас за стеной днем и ночью.

— Ладно, Степ, ну, ты че, ваще? Как это жить-то с пинцетой в животе? – Кока пошлепал по больной печени. — Ведь колется. Зимой морозит, небось.

— Очень просто. – Степа задумался. — С магнитом только не баловать. Я вот в движке копался. Гаечный ключ в картер масла уронил. Достать не сумел. Так и езжу. И ничего.

— Постойте, — Люда приложила руку ко лбу. — Картер – это ведь президент. 

— Нет. Президент – это не картер. Оне же в йхней Америке говорят с горячей картошкой под языком: «Кардер» – произнес Степа с техасским акцентом. — А вообще Михаил Ефимович Картер – это наш нервопытолог. Классный мужик, рекомендую. Так что решаешь с печенкой-то, друг? – Степа открыл папку с документами.

— Грелку приложил. Отпустило уже. – Костя вздохнул. — Повезло. У тещи медвежьи лапки оказались. 

— Ушки, дурак, ушки! – женщина махнула рукой.

— У нее и лапки и ушки и походка такая же. Мы только в постель, она тут как тут из своей берлоги. И шатается по квартире.

— Медведь-шатун. – вынес Степа авторитетное заключение. — Ты сказал бы ей…

— Задерет.

— Я тещу слабительным лечу.

— Это ты зря. Прочистишь ей кишечник. Проживет до ста. Еще тебя похоронит. – заявил Кока без тени улыбки.

— Конечно можно до ста лет. Если дома зять — врач. — сказала женщина.

— А моя говорит: «Зять – не хрен взять». Так-то, брат.

— Братья по несчастью. – Степа вздохнул. 

— На. Прощупай. – Кока оголил внушительных размеров живот.

Степа потискал теплый от грелки живот однокашника и приложил стетоскоп.

— Ой, холодный. – хохотнул Кока. – Живот – на живот, и все пройдет. – он кивнул в сторону жены, вошедшей со стаканом воды.

— Зачем тогда доктора вызывал? – она поставила стакан на стол.

— Люд, это же Степка! Не узнаешь? Мы с ним из-за тебя на танцах подрались!

— Люда? – Степа всматривался в лицо женщины, узнал ее, но все еще не верил своим глазам.

— Степка — и врач «скорой»! Никогда бы не поверила.

— Это почему?

— На уроках зевал. – она улыбнулась.

— На переменках газету, свернутую в трубочку курил. Взрослого из себя корчил. – добавил Кока.

— Каждый из себя что-то корчит. Ой, ребята, — спохватился «доктор», — сигареткой угостите. Умираю.

Они закурили. Маленькая комнатка заполнилась сигаретным дымом.

— Ты изменилась, Люд. – Степа жестом спросил разрешения заначить пару сигарет.

— Вы тоже, мальчики, из прыщавых юношей – в тараканы беременные.

— Жисть такая. – улыбнулся Кока. – А я – кинооператором на студии…

— Да ну?! – Степа выпустил дым в потолок.

— Окончил отделение киноинженеров. Ну, поработал, там, поснимал кое-что. Нелегко, брат. Режиссеры, они же козлы. Командуют. А сами ни хрена не понимают. Я им все подсказывать должен: свет, звук, камера, мотор. Накрутишь пленки. Потом сиди – режь, кромсай. То сиськи оголенные, то слова нецензурные, то политически невыдержанно.

— Здорово! – Степан покачал головой.

— Над каждой минутой съемки неделю работаем, представляешь? Зато потом фестивали, Канны, Ялты и прочие Гагры начинаются. Правда, комиссия может посмотреть и написать: «полная хренатень»! Вся работа коту под хвост. – он кивнул в сторону кота со слипшейся шерстью, идущего под стол с обиженно опущенной головой. – Кот вон облизался. Теперь пьяный ходит. Ну, а как ты устроился? Впрочем, если ты в новогоднюю ночь ходишь по квартирам и щупаешь животы, это нельзя назвать «устроился».

— Ошибаешься. – Степан поправил стетоскоп на шее. – спасение жизни, это, знаешь… Это дело непростое. Но почетное. Нередко даже опасное.

— Да ты что?

— А то! Бывает, едешь на вызов. Ночь. Хулиганы дорогу перекроют. Надо выйти – каждому объяснить, что нехорошо задерживать машину «скорой». Или едешь на инфаркт миокадра, а тебя сумасшедшая крышкой рояля прибить норовит. Еще, бывает, сексуальные хулиганки всякие: сначала кофе, потом, черт знает что предлагают.

— Степка, закончатся праздники, давай к нам на Ленфильм. Сценарий будем писать!

— Некогда мне. Много вызовов. Больные ждут. Врачей не хватает.

— Понимаю. Нелегко всю ночь ездить по адресам – задницы прокалывать.

— Задницу проколоть – ума много не надо. Ты попробуй иглой в вену. 

— Да-а-а!

— Еще, бывает, прямо в сердце колем. 

— Иди ты!

— Это когда мотор заглох, не заводится.

— Ох, и сериалище мы с тобой закатаем! Ну-ну, продолжай. Я погрузиться должен в атмосферу.

— И погружаться незачем. Вот недавно приезжаю на вызов. Человек лежит: верхняя часть на лестничной клетке, остальное – в квартире. Уже не дышит. 

— Ласты клеит.

— Это тебе не эпихандр какой-нибудь, а самый что ни на есть…

— Кирдык!

— Точно, инфаркт миокадра, по-нашему! Я вот так вот беру шприц. И в сердце бац! Впрыскиваю.

— Через пальто?

— Не. Через пиджак. Длинной иглой.

— А если в бумажник попадешь?

— Бумажник кожаный?

— Ну.

— Хорошая игла через любую кожу идет. Иглы на станции Михалыч точит. 

— И что? 

— Что, что! Очнулся. «Спасибо, доктор», — говорит.

— Мог бы и на коньяк дать. 

— Как он даст?! Бумажник иглой пробит.

— Круто, Степа, круто. Правда, что скоро без лекарств будут лечить?

— Уже лечим.

— Это как?

— Убеждением.

— Тут один по телевизору всю страну лечил. На его челку как посмотрят. У кого что было, все рассасывается. Чего откуда не выходило – прет без спросу. Бабы перестают по магазинам носиться. Мужики бросают пить. У меня самого две родинки и бородавка рассосались.

— Это что. – Степа махнул рукой. — У нас водитель, Леха, после сеанса рассосался. Высосал три портвейна. Кузнечиков начал ловить – на закусь.

— Кузнечики еще не страшно. Бывает, до змей допиваются.

— Со змеями надо осторожно. Не наступай на нее, – Кока указал на жену, — и она не тронет. 

— Ладно, Кока, поехал я. Больные ждут. – Степан встал, обернул халат. — Еще два инфаркта, прищемленная грыжа и выворот кишок. До конца смены успеть надо. Бывай. – Степа побрел к выходу.

— Степа! – крикнул Кока вдогонку. – главное, жизнь удалась, а?

— Однозначно, старик.

— Вахтером он на Ленфильме. – сказала Люда негромко, прежде чем закрыть дверь.

Светало. На дороге появились машины. Кое-где в окнах зажигался свет. Ветер утих. Потеплело. Даст ли очередной вызов жестокая Катя – уже не важно. Дежурство заканчивалось.

Еще много лет Степа будет подруливать к дверям парадных и ждать, когда доктор вернется с вызова и сообщит диагноз по рации. А сейчас он шагал к машине с чемоданчиком врача в руке. Эта странная ночь растворялась в утреннем свете, изменив его жизнь, отношение к людям и к себе.

Ужас застыл на физиономии Коли. Он держал микрофон рации, не решаясь включить. Смотрел на часы и мотал головой.

— Не спеши отзваниваться. – Степа залез в кабину. Поставил чемоданчик позади. – Новый год уже наступил. Мы с тобой опахали смену. У тебя родился сын. А это главное!

Copyrights by Leon Agulansky

Берущая за душу проза Леона Агулянского реалистична по форме и романтична по сути. Язык его удивительно точен и чист. Автора интересует лишь главное в жизни: любовь и ненависть, смысл жизни и смерть, память и забвение.

Михаил ВеллерПисатель

Проза Агулянского лаконична и содержательна. В небольшом объёме сконцентрирована увлекательная история, достойная романа. Стиль отточен. В наш электронный век будущее за такой прозой

Александр Галибин Народный артист России

«Дирижер».
Минский областной драматический театр (Молодечно)

Леон Агулянский «Дирижер» Минский областной драматический театр (Молодечно) Режиссер и исполнитель Валерий Анисенко Премьера состоялась 25.02.18 Уникальная история дирижера из Франции Миши Каца легла в

Читать полностью »

«Любовь.Собак@Точка.RU»
Театр «Матара». Израиль.

Леон Агулянский «Любовь.Собак@Точка.RU» Театр «Матара». Израиль Режиссер Геннадий Юсим Музыка Аркадия Хаславского На сцене: Ирма Мамиствалова и Геннадий Юсим Как ни покажется странным, сюжет этой

Читать полностью »
Здравствуйте, Леон.